Он снова сложил руки, показывая. Иван Павлович внимательно следил. Действительно, когда мальчишка сжимал запястья, они были узкими, почти детскими, а стоило расслабить — становились чуть шире. Разница в полсантиметра, но для верёвки — это много.
— А узлы? — спросил Петров. — Узел тоже надо уметь развязывать.
— А я не развязываю, — Степан поднял с пола бечёвку. — Я просто сдвигаю петлю. Вот смотрите.
Он накинул верёвку на кисть, показал, как петля, если дёрнуть определённым образом, скользит по ладони, перехлёстывает через большой палец и слетает. Всё это заняло не больше двух секунд.
— Хитрость в том, чтобы связали не слишком туго. И чтобы верёвка была скользкая. А эта, — он помахал бечёвкой, — она жёсткая. Но я всё равно справился.
Березин переглянулся с Петровым.
— Ну, Степан, ты даёшь. А что, если тебя по-настоящему свяжут? Преступники, например?
— А меня никто не свяжет, — серьёзно сказал мальчишка. — Я не преступник. Я фокусник. Я сам буду выступать, а зрители будут смотреть и аплодировать.
Он спрятал верёвку в карман, поправил рубашку.
— А вы не думайте, что это обман. Гудини говорил: фокус — это не обман, это искусство. Люди платят, чтобы им показывали чудеса. А настоящие чудеса — они такие, что их не разгадать. Вот я пока не умею показывать настоящие. Только выучусь — и тогда…
Он замялся, глядя в пол.
— А вы правда думаете, что я смогу? Ну, врачом? Или фокусником? Или… хоть кем-нибудь?
Иван Павлович посмотрел на него. Худой, вихрастый, с перевязанным пальцем и верёвкой в кармане.
— Сможешь, — сказал он. — Если не бросишь. Гудини тренировался годами, прежде чем стал знаменитым. И ты тренируйся. Только, — он улыбнулся, — палец больше не вывихивай. Для настоящего фокуса не нужны травмы.
Степан кивнул, серьёзно, по-взрослому.
— Я запомню.
Он попрощался и выбежал, снова звонко хлопнув дверью.
Березин смотрел ему вслед, качал головой.
— Удивительный парень. Таких бы в Москву, в цирк. Или в училище. А он здесь пропадает.
— Не пропадёт, — сказал Иван Павлович. — Такой не пропадёт. У него есть цель. И он умеет добиваться.
Он подошёл к окну. Степан уже пересёк двор и скрылся за воротами, мелькнул вихрастой головой и пропал. А на подоконнике осталась лежать забытая кем-то книжка — потрёпанный томик Чехова. Иван Павлович взял её, полистал, зачем-то положил обратно.
— Николай Иванович, — сказал доктор, не оборачиваясь. — Вернемся к нашим скорбным делам. Расскажите ещё раз про сегодняшнего.
Березин вздохнул, отложил бумаги.
— Павлуша. Павел Петрович Кротов. Блаженный, как его в городе звали. Лет сорок, но выглядел на восемнадцать — худой, маленький, голос тонкий, детский. Жил где придётся — на чердаках, в подвалах, летом в садах. Кормили его всем миром — кто хлеба даст, кто щей нальёт. Он никому не мешал, наоборот — все его любили.
— Чем же он заслужил такую любовь?
Березин усмехнулся, но усмешка вышла грустной.
— А тем, что на похоронах помогал. Вы знаете, у нас ведь как: умер человек — надо гроб нести, могилу копать, поминки организовать. А Павлуша всегда был тут как тут. И всегда серьёзный, важный, будто службу нёс. Говорили, он каждые похороны провожал, как родного. И плакал. Всегда плакал. Денег никогда не брал. Поест только — и все. Люди его за это уважали.
Иван Павлович повернулся. Березин сидел, опустив голову, теребил край скатерти.
— Кто его нашёл?
— Мальчишки. Сегодня утром. Он лежал на задворках бывшей купеческой лавки, за ящиками. Сначала подумали — спит. Павлуша часто где попало спал. А он холодный уже. И улыбается. — Березин поднял глаза. — Вы видели эту улыбку. Ту же, что у всех. Ту же.
— Значит, убийца продолжает.
— А вы думали, остановится? — Березин встал, подошёл к окну, встал рядом. — Павлуша — он же никому не мешал. Зачем его убивать? Какой в этом смысл?
— Может, он что-то видел? — предположил Иван Павлович. — Может, бродил где-то не там, где надо, и наткнулся на убийцу.
— Павлуша всегда бродил, где не надо, — горько сказал Березин. — Он же блаженный, для него не было запретных мест. Он мог зайти в любой сад, в любой подвал, в любой чулан. Хозяева не ругались — Павлуша же. А он… он, может, и правда что-то видел. Или кого-то.
Они помолчали. В смотровой было тихо, только за стеной охал какой-то больной, да где-то далеко кричали чайки.
— Я осмотрел его, — продолжил Березин. — Та же точка. На темени, почти на макушке. Волосы там редкие, я сразу заметил. Та же игла, тот же укол. Он даже не мучился, наверное. Просто заснул. Как все они.