Квартира три была направо, сразу у входа. Петров постучал — сначала тихо, потом громче. За дверью зашаркали шаги, закашляли, и наконец дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка.
— Кто таков? — спросил старческий, но бойкий голос.
— Анфиса Григорьевна? Я от Николая Ивановича, доктора Березина. Иван Павлович Петров, из Москвы. Можно войти? Поговорить надо.
Глаз подозрительно сощурился, изучил Петрова с головы до ног, потом цепочка звякнула, дверь открылась.
Старушка была маленькая, сухонькая, в темном платке и длинной юбке. Лицо в морщинах, но глаза живые, быстрые, все примечающие. В руке она держала трость, но опиралась на нее скорее для солидности, чем по необходимости.
— Проходите, Иван Павлович, — пригласила она. — Чай будете? Правда, заварка старая, но кипяток свежий.
— Спасибо, не откажусь.
Комната была маленькая, чистенькая, с образками в углу, с геранью на подоконнике и вязаными салфеточками на комоде. Пахло сушеной мятой и еще чем-то домашним, уютным. Анфиса Григорьевна усадила гостя за стол, поставила чайник, достала две чашки с золотым ободком — видно, берегла для особых случаев.
— Вы по делу? — спросила она, присаживаясь напротив. — Про убийство доктора Замятина, поди?
Петров удивился, но вида не подал.
— А вы откуда знаете?
— Так весь город говорит, — старушка махнула рукой. — У нас, батенька, новости быстро расходятся. А вы, значит, из Москвы следователь?
— Вроде того. Я врач, но помогаю расследовать эти смерти.
Анфиса Григорьевна кивнула, будто именно этого и ожидала.
— А ко мне зачем?
— Хочу спросить про ночь убийства. Вы хорошо спите?
— Плохо, — старушка вздохнула. — Возраст, батенька. Спать не сплю, дремлю. Каждый шорох слышу. А уж дверь наша парадная — она как заорет, я аж подскакиваю.
— И в ту ночь слышали?
— А как же. Варвара Тимофеевна выходила. Где-то около полуночи. Я еще подумала: опять к подружке своей, к Надежде. Она часто ходит, по ночам-то. Болеет та сильно, бедная.
Петров насторожился.
— А больше никто не выходил? До утра?
— Никто. Я бы услышала. У меня слух, слава Богу, пока есть. Дверь больше не скрипела. А утром, уже часов в семь, Николай Иванович вышел. Я как раз вставала, слышала.
— А Варвара Тимофеевна когда вернулась?
— Часа в четыре, где-то. Я слышала, как она тихонько вошла, дверь придерживала, чтоб не скрипела. Но все равно я проснулась. Привычка уже.
Иван Павлович записал в блокнот. Выходит, Березин говорит правду. Варвара ушла около полуночи, вернулась в четыре. Сам он не выходил. Алиби подтверждается.
— Спасибо вам, Анфиса Григорьевна, — сказал он, отпивая чай. — Очень помогли.
— Да за что ж? — старушка смущенно улыбнулась. — Я всегда рада помочь. Николай Иванович — хороший человек. И Варвара его — золото. Такая женщина, такая… Я ее очень уважаю.
— Вы ее давно знаете?
— Как они въехали, так и знаю. Года два уже. А до того я ее не встречала. Она из других мест, кажется, из-под Самары. Но женщина хорошая, добрая. И столько горя натерпелась, бедная.
Иван Павлович навострил уши.
— Горе? Какое?
Старушка замялась, но потом, видно, решила, что раз человек из Москвы, то можно.
— Она же на фронте была, — сказала Анфиса Григорьевна тихо. — Санитаркой. На передовой, в самом пекле. Мне Николай Иванович рассказывал. Она не любит об этом говорить, но он однажды поделился, когда выпили немного. Варвара-то его с войны вытащила, раненого. Потом они и поженились.
Петров почувствовал, как холодок пробежал по спине.
— Санитаркой? В хирургическом?
— Не просто в хирургическом, — старушка понизила голос. — В операционной. Она ж медсестрой была, ассистировала хирургам. Инструменты подавала. Говорят, очень умелая была. Руки — золото. Только после войны бросила это дело. Вернулась и сказала: не могу больше. Тяжело психологически. Столько смертей за эти годы… Вот и работает теперь где-то в конторе, бумажки перебирает. А ведь могла бы великим хирургом стать, если б не война. А вы чего чай не пьете? Холодно на улице, грейтесь горяченьким.
Старушка засуетилась, подливая кипятку гостю.
— Спасибо. А вы, Анфиса Григорьевна, сами-то давно здесь живете? В Спасске?
Старушка оживилась — видно было, что редкие гости для нее радость, и она готова говорить часами.
— Ой, батенька, давно! Я ж коренная. Еще при царе здесь замуж выходила. Покойный мой, Григорий Ильич, на пристани работал, грузчиком. Сильный был, здоровый. А помер — глупость какая: простудился на разгрузке, а лекарств тогда не было, вот и… — Она вздохнула, перекрестилась на образ в углу. — Сорок лет уж как одна.