Петров подошёл к первому телу, взял руку учителя, внимательно осмотрел пальцы, запястья. Никаких следов уколов, ранок, повреждений. Кожа чистая, бледная, обычная для мертвеца. Он перешёл к офицеру, потом к женщине. То же самое.
— Я смотрел, — негромко сказал Березин. — Всех осматривал. Ни царапины, ни ссадины, ни следа от укола. Ничего.
— Отравление?
— Тоже думал. Но если бы яд — были бы следы в желудке, в крови. Анализы не делали, сами понимаете, лаборатории у нас нет, но по косвенным признакам… Нет, Иван Павлович. Ни рвоты, ни судорог, ни пены у рта. Ничего.
Петров задумался, глядя на три неподвижных, улыбающихся лица. Свет керосиновой лампы колебался, тени прыгали по стенам, и казалось, что мёртвые вот-вот откроют глаза.
— У меня есть версия, — сказал он медленно. — Предположение, не больше. Но оно объясняет внезапность и отсутствие следов.
Березин поднял брови.
— Слушаю.
— Синдром внезапной аритмической смерти, — произнёс Петров. — Нарушение сердечного ритма, которое не оставляет следов при вскрытии. Бывает при врождённых патологиях, иногда при сильном стрессе, иногда — без видимой причины. Сердце останавливается мгновенно. Человек даже не успевает проснуться.
— Это объясняет внезапность, — кивнул Березин. — Но не объясняет улыбок.
— Не объясняет, — согласился Петров. — Если сердце останавливается от аритмии, лицо искажается судорогой, бывает гримаса боли. А тут — полное спокойствие. Блаженство почти.
— Да и к тому же, — тихо добавил Березин. — У восьмерых — и такая редкая патология?
— Верно…
Они помолчали. В подвале было тихо, только где-то капала вода да слышалось далёкое движение наверху.
Иван Павлович подошёл к телу учителя, всмотрелся в его лицо. Спокойное. Счастливое почти. Что ты видел, Александр Петрович? Какую такую красоту, что она убила тебя на месте?
Он резко выпрямился.
— Мне нужно поговорить с родственниками. С теми, кто первыми обнаружили умерших. Кто-то из них живёт в городе?
— Да, — кивнул Березин. — Учитель Миронов — его вдова здесь, в городе. Офицер Ковалёв — с сестрой, она тоже в городе. Жена инженера — муж её здесь, я с ним говорил уже.
— Кто умер первым? По времени.
Березин заглянул в записи.
— Учитель Миронов. Потом офицер. Потом торговец. Потом священник, потом жена инженера.
— Значит, начинаем с учителя, — решил Петров. — Вдова Миронова. Где живёт?
— На Большой Посадской, дом семнадцать. Это недалеко, за собором. — Березин взглянул на Петрова с уважением. — Вы сразу к делу, я погляжу.
— Времени нет, Николай Иванович. Пока мы тут стоим, может, ещё кто-то заснёт навечно. Идёмте.
Они вышли из подвала, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь тучи, показался Петрову почти ослепительным после полумрака морга. Он глубоко вдохнул свежий воздух, пытаясь выветрить из лёгких запах смерти. Дышал и все никак не мог надышаться.
Глава 3
Дом на Большой Посадской оказался небольшим деревянным особнячком с мезонином, покрашенным когда-то в голубой цвет, но теперь облупившимся до серой древесины. Палисадник перед домом зарос травой, ставни на окнах были закрыты, и всё вместе производило впечатление запустения и тихой, неприкаянной печали.
Березин постучал в калитку. Никто не отозвался. Он постучал ещё раз, громче.
— Марья Ивановна! — крикнул он. — Это доктор Березин! Откройте, пожалуйста!
За ставнями мелькнула тень. Прошло ещё с полминуты, и на крыльцо вышла женщина. Лет сорока с небольшим, худая, в тёмном ситцевом платье и накинутом на плечи шерстяном платке. Лицо её было бледным, осунувшимся, с красными от бессонницы глазами и глубокими морщинами, которые появились явно не от возраста, а от горя.
Она молча отперла калитку, посторонилась, пропуская гостей во двор.
— Здравствуйте, Марья Ивановна, — мягко сказал Березин. — Простите, что беспокоим в воскресенье. Это Иван Павлович Петров, из Москвы, от народного комиссара здравоохранения. Он помогает нам разобраться с… ну, вы понимаете.
Женщина кивнула, бросив на Петрова быстрый, настороженный взгляд.
— Из Москвы? — переспросила она тихо. — Что ж, проходите в дом. Чай будете?
— Спасибо, Марья Ивановна, не откажемся, — ответил Петров, чувствуя, что отказ может обидеть хозяйку. Да и разговор за чаем всегда легче.
В доме было чисто, но неуютно. Та особенная чистота, которая бывает, когда в комнатах подолгу никто не живёт по-настоящему — когда всё на местах, всё прибрано, но нет той живой, тёплой атмосферы, что создаётся присутствием людей. Мебель старая, добротная, купеческой ещё работы, но уже немного обшарпанная. На окнах — кружевные занавески, на полу — домотканые половики.