Варвара стояла у стены, сложив руки на груди. Посмотрела на Петрова спокойно.
— Это Митрофан, — она кивнула в сторону тела в углу. — Так уж вышло.
Увидев мой вопросительный взгляд, пояснила:
— Вы, Иван Павлович, когда ко мне сегодня пришли, я сразу все поняла. Догадалась. Я ведь женщина. Женское сердце чует. Вы смотрели на меня не так, как раньше. Спрашивали, расспрашивали, а в глазах — осторожность. Вынюхивали. Искали следы. И когда вы ушли, я пошла следом.
Петров сжал кулаки. Руки всё ещё болели, запястья саднили.
— Я хотела просто поговорить, — продолжала Варвара. — Объяснить. Попросить, чтобы вы уехали. Чтобы не лезли. Но вы шли быстро, а я боялась окликнуть — люди кругом. Да и как скажу? как начну такой непростой разговор? А потом вы свернули в переулок, и я поняла — сейчас или никогда. Камень лежал у забора. Тяжёлый такой, булыжник. Я подняла, подошла сзади и…
Она замолчала, глядя в пол.
— И ударили, — закончил Иван Павлович. — А потом?
— Потом вы упали. Я испугалась, думала — убила. Но вы дышали. Я стояла, не знала, что делать. А тут этот… Митрофан. Шёл мимо, из лавки, с хлебом. Увидел, подбежал: «Что случилось, барыня? Кто это?»
Варвара подняла глаза, и в них было что-то странное — не раскаяние, не страх, а какая-то ровная, спокойная обречённость.
— Я сказала, что вы мой муж, что вам плохо, что вы упали, потеряли сознание. Попросила помочь донести. Он поверил. Кто ж не поверит? Я же женщина, в платочке, с добрым лицом, — последнюю фразу она произнесла с каким-то злорадством. — Он взял вас под руки, мы дотащили до этого подвала. Я ключ давно взяла, хозяин подвал не запирает, всё равно ничего ценного нет.
— А потом? — голос Петрова был хриплым.
— А потом он сказал: «Ну, барыня, пойду я. Всё в порядке теперь?» И я поняла: он видел меня. Он знает, где я была. Если спросят — расскажет. Он добрый, но язык без костей. А я… я не могу, чтобы кто-то знал. Не сейчас. Не тогда, когда я ещё не закончила.
Она говорила ровно, будто объясняла, как печь пироги или стирать бельё. И это было страшнее любых криков, любых слёз.
— Я попросила его присесть, отдохнуть. Он сел на тот ящик, в углу. Я сказала, что схожу за водой, дам ему попить. А вместо воды…
Она замолчала. Иван Павлович чувствовал, как у него немеют руки, как тяжелеет в груди.
— Вы убили его, — сказал он. — Человека, который вам помог. Который ничего плохого вам не сделал. Который просто шёл домой с хлебом. Вот так вот просто…
— Он видел меня, — повторила Варвара. — Он бы рассказал. И тогда полиция бы… А я ещё не закончила. Я не могла.
— Не могли что? — Иван Павлович почувствовал, как гнев поднимается в нём, горячий, тяжёлый. — Не могли перестать убивать? Не могли остановиться? Или просто не хотели?
Варвара посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Вы не поймёте, — тихо сказала она. — Никто не понимает. Эти люди… они страдают. Каждый день. Каждую ночь. Они просыпаются и не хотят просыпаться. Они смотрят на небо и просят, чтобы оно упало и раздавило их. А я… я просто даю им то, о чём они молят. Я дарю им покой.
— А Митрофан? — перебил Петров. — Он молил о покое? Он просил, чтобы вы его убили? Он, который шёл домой с хлебом, который помог вам, потому что вы попросили?
Варвара опустила глаза.
— Он не должен был там быть, — сказала она. — Он случайно оказался. Он просто… помешал.
— И вы убили его за это? — Иван Павлович почувствовал, как голос его дрожит от ярости. — За то, что помог вам? За то, что был добрым? За то, что просто шёл мимо и помог вам?
Она молчала. Долго. Потом подняла голову, и в её глазах была та же спокойная, ровная пустота.
— Я делаю то, что должна, Иван Павлович. Вы думаете, мне легко? Вы думаете, я не плачу ночами? Не молюсь за них? Не прошу у Бога прощения? Но кто-то же должен. Кто-то должен взять эту боль на себя. Кто-то должен дать им покой. Потому что если не я, то кто?
— Вы не Бог, Варвара Тимофеевна, — сказал Петров. — Вы не имеете права решать, кому жить, а кому умереть.
— А вы? — она посмотрела на него с неожиданной остротой. — Вы врач. Вы каждый день решаете. Кого спасать, кому лекарство дать, кому операцию делать. Вы тоже играете в Бога. Только вы продлеваете муки, а я их прекращаю. Кто из нас милосерднее?
Иван Павлович открыл рот, чтобы ответить, и не нашёл нужных слов.
— Я не убиваю, — сказал он наконец. — Я лечу. Даже если пациент обречён, я делаю всё, чтобы он прожил ещё один день. Ещё один час. Потому что жизнь — это ценность. Сама по себе. Без всяких условий.
Варвара покачала головой.