— Вы никогда не видели, как человек умирает в муках. Как кричит от боли, как молит о смерти. Как держит вас за руку и смотрит такими глазами… Вы не видели. А я видела. И я не могу забыть. И я не могу смотреть, как они мучаются. Не могу.
Она закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали, но слёз не было.
— Я знаю, что это грех, — сказала она глухо. — Я знаю, что я убийца. Я знаю, что меня будут судить. Но я не могу иначе. Я не могу.
Иван Павлович стоял, глядя на эту маленькую, сгорбленную женщину в ситцевом платье, которая только что призналась в убийстве человека, который помог ей, и не знал, что чувствует. Гнев, отвращение, жалость? Всё смешалось, перепуталось.
— Вы поняли, почему я это делаю. Вы сами сказали: человек не должен мучиться. Вы поняли.
— Я понял, что вы убиваете людей, Варвара Тимофеевна, — твёрдо сказал Петров. — Какими бы словами вы это ни называли. И вы должны ответить за это.
Говорил Иван Павлович с Варварой только лишь для одного — оттянуть время. Сам же всеми силами пытался высвободить руки из проволоки.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Паника подступала, сжимала горло, заставляла сердце биться быстрее, быстрее, быстрее.
«Не паникуй, — мысленно приказал он себе. — Не паникуй. Ты врач. Ты должен мыслить ясно».
Он дёрнул руками — проволока только глубже впилась в кожу. Боль обожгла, но он не обратил на неё внимания. Сосредоточился. Проволока. Жёсткая, металлическая. Не верёвка, не бечёвка — сталь. Такая не развяжется, не растянется. Только если перетереть, но чем? Острых углов рядом нет, стены гладкие, пол каменный, но ровный.
Он закрыл глаза, пытаясь представить, что можно сделать. И вдруг вспомнил.
Степан. Мальчишка с вывихнутым пальцем. Фокусник! Гудини! Верёвка, которая соскальзывала с его рук, как живая. «Секрет в том, чтобы напрячь руки. Сильно-сильно. А потом — расслабить. И запястья становятся тоньше».
Петров открыл глаза. Попробовать. Он должен попробовать. Что ему терять?
Он глубоко вздохнул, сжал руки в кулаки, напряг мышцы так, что боль в запястьях стала почти невыносимой. Потом медленно выдохнул, расслабляя кисти, стараясь, чтобы они стали мягкими, податливыми.
Проволока чуть ослабла. Совсем чуть-чуть, но он почувствовал это. Металл больше не впивался так глубоко. Он повторил: сжал, напряг, выдохнул, расслабил. Ещё раз. Ещё.
Пальцы начали неметь. Кровь не поступала, руки становились холодными, чужими. Но он чувствовал, как петля немного расширяется. Сейчас. Ещё немного.
Он вспомнил, как Степан показывал: «Главное — большой палец к ладони прижать. И тогда петля соскользнёт».
Пальцы не слушались. Они были скользкими от крови, онемевшими, почти мёртвыми. Но он попытался. С усилием, через боль, через отчаяние, он прижал большой палец правой руки к ладони. Потом левой.
И дёрнул.
Проволока скользнула. Боль резанула, острая, горячая, но он не остановился. Ещё рывок. Ещё. И петля соскочила.
— Я не хочу, чтобы вы не мучились, Иван Павлович. — Внезапно произнесла Варвара. — Вы хороший человек и заслуживаете лёгкого ухода. Без боли. Без страха. Как тот мальчик, которого я не смогла спасти. Как все они.
Она достала из-за пояса огромную стальную иглу — ту самую, с помощью которой убивала людей.
— Я хочу, чтобы вы ушли с улыбкой. С миром. Чтобы вы вспомнили что-то хорошее. Чтобы вы знали: вы сделали всё, что могли. И теперь можете отдохнуть.
Иван Павлович посмотрел на неё, и в голове вдруг стало пусто и ясно. Он понял, что сейчас, в эту минуту, решается его жизнь. И он должен что-то сказать. Что-то, что остановит её. Что вернёт её из той страшной правды, в которой она жила.
— Варвара Тимофеевна, — сказал он тихо. — А вы сами? Вы-то когда будете отдыхать?
Она замерла. Игла дрогнула в её руке.
— Вы каждый день видите смерть. Каждую ночь выходите, чтобы нести её другим. Вы спите рядом с мужем, который не знает, кто вы. Вы живёте в мире, где никто не понимает, что вы делаете и зачем. Разве это жизнь? Разве вы не устали?
Она молчала. Её лицо было белым, как полотно.
— Когда вы последний раз улыбались? По-настоящему? Не над теми, кого убили, а просто — от радости, от солнца, от того, что живёте? Когда, Варвара Тимофеевна?
— Я не могу остановиться, — прошептала она. — Я не знаю как. Это… это больше меня. Это война. Она во мне. Она никогда не кончится.
— Кончится, — твёрдо сказал Петров. — Если вы сами решите. Если вы позволите себе жить. Не спасать — жить. Не облегчать — просто быть. С мужем. С теми, кто вас любит.
Варвара подняла на него глаза. В них были слёзы.
— Поздно, — сказала она. — Слишком поздно.
Она подняла иглу над головой. Но в её движениях уже не было той спокойной, жуткой уверенности. Она дрожала. Вся дрожала, как осиновый лист.