— Я хотела… я хотела, чтобы вы ушли легко. Чтобы вы не мучились. Потому что вы хороший. Потому что… потому что вы первый, кто меня услышал. Первый, кто понял.
Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Вы не милосердны, Варвара Тимофеевна. Вы просто не можете вынести чужой боли. Не можете её видеть. Не можете её слышать. И вы её прекращаете. Самый лёгкий способ. Но вы не забираете чужую боль — вы её множите. Сколько людей оплакивают своих близких? Сколько матерей, детей, мужей не знают, почему их любимые ушли? Они мучаются. Они ищут ответы. Они не могут простить себе, что не заметили, не помогли, не спасли. Вы дали покой одним — и обрекли на муки других.
Она смотрела на него, и в её глазах что-то дрожало, трескалось, рассыпалось.
— Вы не ангел милосердия. Вы просто женщина, которая не справилась с войной. Которая не смогла вынести той боли, что видела. И теперь она выносит её так. Но это не лечит. Это не спасает. Это убивает. Вас самих, Варвара Тимофеевна. Каждую ночь. Каждую смерть. Вы умираете вместе с ними. И никто не придёт и не подарит вам лёгкую смерть. Вы останетесь одна. Со своей болью. Навсегда.
Варвара шагнула к нему.
— Варвара Тимофеевна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Положите иглу. Всё кончено.
— Нет, — она покачала головой. — Ещё не кончено. Вы уйдёте, расскажете. Меня арестуют. А я ещё не закончила. Есть ещё люди, которые страдают. Которых надо спасти.
Она сделала шаг вперёд. Игла блеснула в слабом свете лампы.
— Я не могу позволить вам уйти, Иван Павлович. Вы хороший человек. Вы заслуживаете лёгкой смерти. Я дам вам её. Обещаю. Вы даже не почувствуете.
Иван Павлович не ждал. Он рванул вперёд, когда она заносила руку для удара. Всё решили секунды. Он перехватил её запястье, сжал изо всех сил. Девушка вскрикнула — нет от боли, больше от неожиданности. Игла выпала, звякнула о каменный пол, откатилась в темноту.
— Нет! — закричала Варвара. — Не надо!
Она рванулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко. Вторая её рука ударила его в грудь, но удар был слабым, женским. Иван Павлович схватил оба запястья.
— Пустите! — она забилась, как птица в силках, извивалась, пыталась вырваться. — Пустите меня!
— Не пущу, — сказал он, тяжело дыша. — Хватит.
Она попыталась ударить его ногой, но он увернулся, прижал её к стене, навалившись всем телом. Она была маленькой, лёгкой, но в ней было столько ярости, столько отчаяния, что он едва удерживал её.
— Вы не понимаете! — кричала она, и голос её ломался. — Вы не понимаете! Они страдают! Каждый день! Каждую ночь! Я должна! Я должна им помочь!
— Нет, — он стиснул её запястья так, что побелели пальцы. — Не должны. Вы не имеете права.
Она вдруг обмякла, перестала биться. Только плечи её вздрагивали, и слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльном лице.
— Варвара Тимофеевна, — Иван Павлович говорил тихо, чувствуя, как её тело сотрясает дрожь. — Всё кончено. Для вас всё кончено. Вы больше никого не «спасёте». Никого не убьёте. Всё.
Она подняла на него глаза. Красные, опухшие, полные слёз и какой-то страшной, нечеловеческой усталости.
— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю. Я устала. Я так устала, Иван Павлович. Вы не представляете, как я устала.
— Всё кончено, — повторил он. — Пойдёмте.
Глава 23
В коридоре уездного отдела управления было темно и пахло кислой капустой и махоркой. Копылов шагал впереди, сапоги его гулко стучали по половицам. За ним едва поспевал Березин — бледный, растерянный, с блуждающим взглядом. Иван Павлович замыкал шествие, чувствуя, как тяжело колотится сердце.
— Не может этого быть, — в который раз повторил Березин, и голос его звучал глухо, будто он говорил из пустого бочонка. — Варя… она не могла… она же…
— Могла, — отрезал Копылов, не оборачиваясь. — Ваша Варя, Николай Иванович, — убийца. Девять трупов. Девять! Нет, постой, не девять. Больше. Со счета сбились, черт возьми! Последнего — и вовсе ножом в сердце, как мясник! И Замятина — тоже она. И вашего столяра. И всех остальных. У нас показания свидетелей. И улики. И этот, Рябой, которого она наняла Ивана Павловича убрать, — тоже показал, узнал ее. Мы уже очную ставку сделали. Что вы еще хотите?
— Я хочу поговорить с ней, — севшим голосом произнес Березин. — Я имею право.
Копылов остановился, обернулся. В полутьме лицо его было серым, усталым, но глаза смотрели цепко.
— Имеете, — кивнул он. — Нет у меня желания устраивать вам свиданку, но… черт с вами, свидьтесь, черт знает когда еще удастся. Только не долго.