Березин не ответил. Он сидел, глядя на нее, и в глазах его смешивались боль, любовь, ненависть и что-то еще, чему Иван Павлович не мог найти названия.
Копылов кашлянул, дернул головой.
— Выходите, Николай Иванович, — сказал он, и голос его смягчился. — Допрос будет потом. А сейчас… сейчас идите.
Березин поднялся, шатаясь, сделал шаг к двери, обернулся. Варвара сидела на лавке, прямая, спокойная, и смотрела на него с бесконечной, всепрощающей любовью.
— Варя, — сказал он. — Я… я не могу…
— Можешь, — перебила она. — Ты сильный, Николя. Ты справишься. А я… я буду там, где должна быть. Не горюй.
Дверь закрылась. Засов лязгнул. Березин прислонился к стене, закрыл глаза.
Иван Павлович стоял рядом, не зная, что сказать. Копылов закурил папиросу, сплюнул в темноту.
— Женщина, — сказал он с непонятной интонацией — то ли с уважением, то ли с презрением. — А вы, доктор, как думаете — она в своем уме? Или все-таки безумная?
Иван Павлович посмотрел на закрытую дверь камеры. Вспомнил ее лицо — спокойное, ясное, почти счастливое. Вспомнил ее слова — тихие, ровные, лишенные страха. Вспомнил улыбку, так похожую на ту, что застыла на лицах ее жертв.
— Не знаю, — сказал он честно. — Может быть, и то, и другое. Слишком много смерти она видела. Слишком много. Это не проходит бесследно.
Березин молчал. Только смотрел на дверь, и в глазах его стояли слезы.
Иван Павлович вышел на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. За спиной остался кабинет Копылова, камера, Варвара Тимофеевна с её страшным признанием, Березин, сломленный, растерянный, с глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Теперь всё это было там, а здесь — серое небо, мокрая мостовая, редкие прохожие, кутающиеся в воротники, и тишина. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не зная, что только что рухнул ещё один мир.
Иван Павлович шёл не разбирая дороги. Ноги сами несли его в сторону набережной, где было пусто и ветрено. Мысли путались, натыкались одна на другую, не желая укладываться в голове.
Он свернул на Большую Посадскую, где когда-то был дом учителя Миронова. Здесь было тихо, окна заперты, ставни закрыты. Только мокрые астры в палисаднике доживали свой короткий век. Петров постоял минуту, глядя на дом, и пошёл дальше.
На углу, у забора, он увидел мальчишку.
Паренёк стоял, прислонившись к деревянному столбу, и сосредоточенно рассматривал свою руку. На вид лет тринадцати, в большом картузе, сдвинутом на затылок, в рваной курточке и огромных, явно не по размеру, сапогах. Увидев Петрова, он вдруг просиял, заулыбался во весь рот и помахал здоровой рукой.
— Доктор! Иван Павлович! Здравствуйте!
Иван Павлович остановился, вглядываясь. Лицо знакомое, веснушчатое, с озорными глазами и оттопыренными ушами. И вдруг вспомнил — Степан. Тот самый паренёк, который недавно прибыл в больницу с вывихнутым пальцем. Паренёк оказался удивительно терпеливым, даже не пикнул, когда доктор тянул сустав, только побелел и закусил губу. А потом, когда боль прошла, затараторил без умолку — рассказывал, что хочет стать фокусником, что уже умеет показывать три фокуса, что обязательно научится всем остальным и будет выступать на ярмарках как Гудини.
— Здравствуй, Степан, — сказал Иван Павлович, и впервые за этот день на душе его стало чуть легче. — Как палец?
Паренёк вытянул руку, показал.
— Смотрите! Всё как новенькое. Ничего не болит, шевелится. — Он согнул и разогнул палец, демонстрируя. — Я даже фокусы уже показываю. Вчера тётке Матрёне показывал — она аж рот раскрыла. Говорит, не иначе как колдовство. А я ей: «Это не колдовство, это ловкость рук и никакого мошенства!»
Он засмеялся, и Петров невольно улыбнулся в ответ.
— Молодец, — сказал он. — Только с фокусами осторожнее. Палец ещё не окреп, можно снова вывихнуть.
— Да я осторожно! — Степан замотал головой. — Я теперь знаю. Вы мне тогда объяснили, куда тянуть, а куда — ни-ни. Я запомнил.
Он говорил быстро, радостно, и лицо его было таким живым, таким солнечным, что Иван Павлович вдруг подумал: вот оно, настоящее. Не мёртвые улыбки, не страшные признания, не ложь, прикрытая добротой. А вот это — мальчишка, который хочет стать фокусником, который радуется, что палец больше не болит, который смотрит на мир с надеждой и верой в чудо.
Он огляделся. В двух шагах, на углу, стояла лавка с конфетами — деревянный лоток под навесом, где лежали леденцы на палочках, мятные пряники и разноцветные карамельки. Старуха в платке дремала рядом, но при виде покупателя встрепенулась.
— Подожди меня здесь, — сказал Иван Павлович Степану и подошёл к лавке.