Марья Ивановна провела их в горницу — просторную комнату с большим обеденным столом под скатертью, иконой в углу с теплящейся лампадкой и книжным шкафом, занимавшим всю стену. Книги — старые, в кожаных переплётах, явно собиравшиеся годами.
— Садитесь, господа, — сказала вдова, указывая на стулья. — Сейчас самовар поставлю.
— Марья Ивановна, не хлопочите, — попытался остановить её Петров, но она только махнула рукой.
— Мне не сложно. Посидите минуту.
Она вышла. Иван Павлович огляделся. Взгляд его упал на книжный шкаф. Кроме книг, на полках стояли безделушки — фарфоровые статуэтки, шкатулка, подсвечник. И фотографии. Несколько фотографий в рамках.
Он подошёл ближе, разглядывая их. На одной — свадебная, совсем старая, ещё дореволюционная: молодые Марья Ивановна и Александр Петрович, оба серьёзные, в нарядной одежде, глядят в объектив с тем особым, торжественным выражением, какое бывает у людей, верящих, что счастье будет вечным.
На другой — он же, учитель Миронов, уже старше, с бородкой, в очках, с книгой в руках. Интеллигент, каких много было в России — тихий, умный, немного не от мира сего. Похож чем-то на Чехова. Круглыми очками? Бородкой клинышком? Умными глазами?
И вдруг — детская фотография. Две девочки, лет семи-восьми, одинаковые, как две капли воды. В одинаковых белых платьицах, с одинаковыми бантами в волосах, с одинаковыми серьёзными личиками. Близнецы. Фотография была старая, выцветшая, но лица сохранились чётко.
Иван Павлович почувствовал, как сердце сжалось. Что-то в этих лицах было такое… не то чтобы трагическое, но… Он обернулся, увидел, что Марья Ивановна уже стоит в дверях с подносом в руках и смотрит на него — спокойно, с какой-то страшной, всепонимающей печалью.
— Это наши дочки, — тихо сказала она, ставя поднос на стол. — Катя и Зина. Двойняшки. — Она помолчала, переводя дыхание. — Два года назад… утонули. На Волге. Купаться пошли с подружками, да не рассчитали. Течение там сильное. Одну вытащили, другую — нет. А та, что вытащили… она без сестры жить не захотела. Месяц промучилась и угасла. Врачи говорили — воспаление лёгких, а я знаю: от тоски.
Петров молчал. Березин тоже. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина.
— Садитесь, господа, чай пить, — сказала вдова, и голос её дрогнул, но она справилась с собой. — Не стойте.
Они сели. Марья Ивановна разлила чай по чашкам — фарфоровым, с золотым ободком, явно из приданого. Подвинула тарелку с сушками.
— Вы про Александра Петровича хотите спросить, — сказала она, глядя прямо на Ивана Павловича. — Про то, как умер. Я всё расскажу, ничего не утаю. Только… — она сглотнула, — только мне это тяжело. Очень тяжело.
— Марья Ивановна, — мягко начал Петров. — Я понимаю. Поверьте, я бы не тревожил вас, если б не крайняя нужда. То, что случилось с вашим мужем… это не просто смерть. Это часть загадки, которую мы должны разгадать, чтобы спасти других.
Она кивнула, опустив глаза в чашку.
— Спрашивайте.
— Расскажите, как это произошло. Всё, что помните. Любую мелочь.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Это было восьмого июля. Ночь была тёплая, душная. Мы легли спать, как обычно. Александр Петрович читал перед сном — он всегда читал, Библию или исторические книги. Потом погасил лампу. Я уже засыпала, слышала, как он дышит рядом. Ровно так дышал, спокойно. А утром… — Голос её дрогнул, она прижала платок к губам. — Утром я проснулась, а он… лежит рядом, руки на груди сложил, и улыбается. Я сначала подумала — спит и сон хороший видит. Тронула за плечо — а он холодный уже. И улыбается.
— А ночью ничего не слышали?
— Да я за ночь до этого не спала совсем, мучилась со спиной. Да потом весь день еще делами по дому занималась. Устала так. Едва легла — и уснула сразу же. Даже не поцеловала мужа, хотя обычно…
Она не договорила.
— Он ничего не говорил перед сном? Не жаловался? Не было каких-то странных слов?
— Нет, — покачала головой Марья Ивановна. — Всё как всегда. Ужинали, разговаривали о пустяках. Он был спокоен. Даже… знаете, последние дни он как-то просветлел лицом. Я думала, от погоды. Погода стояла в те дни дивная.
Петров внимательно слушал, не перебивая. Фотография девочек стояла перед глазами. Две маленькие девочки в белых платьицах, утонувшие два года назад. И отец, который, по словам вдовы, «просветлел» перед смертью.
— Марья Ивановна, простите за вопрос, он может показаться вам бестактным, но я должен спросить. — Петров помедлил, подбирая слова. — После гибели дочерей… как ваш муж переносил это горе? Оно отпустило его со временем или…