По итогу – Тамара потратила весь день впустую, но она ни взглядом, ни жестом, ни словом не упрекнула меня в этом. меня упрекала ее улыбка – как всегда ровная.
Я купила ей шоколадку. Тамара улыбнулась еще шире.
И мне стало еще гаже. Складывалось впечатление, что я вообще первая, кто отблагодарил ее, никогда не отказывающуюся помочь. И пусть это был только пустяк с моей стороны, она улыбнулась так, словно я ей премию свою отдала.
Да, Тамара всегда готова была помочь. Но, несмотря на это, обращались к ней редко. Ее улыбка заставляла чувствовать себя неловко. Я так вообще с того раза зареклась к ней обращаться.
Чувствовала себя на редкость отвратительно.
А потом все приглядывалась к ней. Смотрела на то, как уходит она в полном одиночестве на перерыв, и как также одиноко, улыбаясь, возвращается назад. У нее не было компании. Не знаю, были ли у нее дети или муж. Имела ли она животных? Знаю только, что она улыбалась каждый день, несмотря ни на что, всем нам.
***
Когда Тамара положила на оперативном совещании заявление перед Самим, мы все охнули. Кто-то с удивлением, кто-то с облегчением, кто-то для порядка.
-Это что? – спросил «Сам».
-Увольняюсь, - коротко, не убирая улыбки, ответила Тамара.
-Почему? – «Сам» воззрился на нее с удивлением. Он не ожидал ее ухода. Кого угодно – но не ее. В Тамаре мы все как-то были очень уж уверены, почему-то считая, что никто ее, кроме нас, святых, никуда не возьмет. А вышло вон чего…
-Место предложили. Ездить ближе, - Тамара улыбнулась еще шире.
«Сам» посмотрел на нее тяжелым взглядом, размашисто подписал заявление и определил резолюцию «Кадры. Оформить».
И совещание кончилось так. Тамара вышла первой, мечтательно улыбаясь будущему. А я вышла следом за ней, почему-то почувствовав, что все вокруг как-то стало неправильным.
***
Через два понедельника Тамары не должно было быть в нашем коллективе, и я пыталась представить себе это. И при всей своей фантазии, не могла.
Она же последние дни вела себя ровно как и всегда. Улыбалась, передавала дела с полным принятием и улыбкой. Была мила и также безотказна в помощи.
В последний день она поднялась, улыбнулась совсем широко напоследок и, подхватив свою сумку и пакет с последними безделицами, которыми неизменно обживается рабочее место, вышла в двери.
И я, не понимая рассудком, что творю, бросилась за нею. Нагнала, схватила за руку, заставив повернуться.
Она не удивилась.
-Тамара, ответь мне только на один вопрос, - попросила я, задыхаясь от непривычного бега.
-Пожалуйста, - кивнула Тамара.
-Почему…почему ты всегда улыбаешься?
Я затаила дыхание, ожидая, что сейчас услышу что-то о вечной людской добродетели или о том, что мир полон света – какое-то объяснение, из разряда «для чудиков» или «блаженных». И тогда все встанет на свои места.
-Тебе…-Тамара оглядела меня снизу доверху, как бы оценивая, - так и быть – скажу. Теперь уже все равно. Я улыбаюсь, потому что всех ненавижу.
Сначала я решила, что неправильно услышала. Потом – что спятила. Тамара же. очевидно прочтя без труда мою реакцию, повторила спокойно:
-Я всех ненавижу. Приходя домой – я чувствую, как мое лицо онемело за день в улыбке. И мне больно снова стать живой.
-Тогда…- я, на всякий случай отошла – кто знает этих сумасшедших? – Тогда почему ты улыбаешься?
-Почему? – Тамара удивилась. – А как иначе? Если я вас всех ненавижу? Что, я рычать на всех должна?
Люди обычно поступали так. И я поступала именно так.
-То, что я ненавижу каждого из вас, всю эту работу, всех клиентов и каждый отчет – это моя проблема, - продолжала Тамара. – Моя и только. Моя ненависть и мне жить с нею. Так почему же я должна перекладывать на всех, кого ненавижу, эту свою проблему? Я улыбаюсь, да. И я буду улыбаться. Так проще.
Я только моргала.
-Бывай! – она махнула рукой, повернулась и ушла.
А я стояла и тупо смотрела ей вслед, не веря, что услышала, наконец, истину и жалея о ней.
Не помню, как я доработала тот день, и как провела выходные – тоже. все вдруг стало болезненным и тяжелым.
А в следующий понедельник никто не улыбался нам.
Конец