— Туалеты и биде на каждом этаже, — добивала ее ничего не подозревающая Урвачева. — Есть еще мансарда, но лень туда подниматься, полуподвал с биллиардной и баром, но лень туда спускаться…
“За что, за что этой сучке такое счастье? — сокрушалась про себя Галина Верещагина, через силу улыбаясь и кивая подруге головой. — За какие такие подвиги и заслуги?”
— Великолепный дом! — похвалила она. — Ты, Ксюша, заслужила… После стольких мытарств…
— Да какие там мытарства, Галочка, — махнула рукой Ксения. — Просто дурам везет…
— Ну, не скажи. Не скажи, — фальшиво возразила Галина, внутренне совершенно согласившись с последними словами подруги. — Дур-то много, а не все живут в таких хоромах. Условия существования совершенно разные…
— Да просто я нестарая, неглупая, а главное, красивая дура! — рассмеялась Ксюша и встряхнула густыми золотистыми волосами. — Ох как вспомню этого Джоджа… Он, скотина такая, лезет, домогается, а как мужик — ноль, елозит только зря…
— Можно подумать, что ты из-за этого его бросила, — заметила Галина.
— Нет, конечно… Я же говорю: мне лично просто скучно там было. Вокруг, вроде, роскошь, а воспринимаешь ее — хуже чем стены тюремные… И мужики у них скучные.
— Можно подумать, с нашими веселее…
— Веселее, Галка! — воскликнула Урвачева убежденно. — Я всё художников вспоминала, богему нашу черногорскую. Свинтусы, конечно, пьяницы… А зато американы, как бы тебе сказать… пресные какие-то, правильные, этикету обучены, а внутри… бр-р, лучше глубоко и не заглядывать… Извращение сплошное. Помнишь, нас в школе учили: страна Желтого дьявола! Так вот. Не верила, думала — дурят, пропаганда. Хрен там! — так оно и есть. Все у них, вроде, благостно, гуманистически, вежливо, но это — туман… Понты, как мой братец говорит. Вокруг — акульи пасти. И, чуть зазевался, — трахают, не снимая штанов…
— Вот не думала, что ты такой патриоткой станешь, — ехидно заметила Галина. — Защищаем, значит, национальное русское свинство. В лифте нагадит, но с душой, с чувством. Ах, как хорошо!
— Ладно, ладно, — рассмеялась Ксения. — Я не о лифте, конечно, а совсем о другом, но… Действительно я что-то того… Не так выразилась. Но там стоит пожить, чтобы оценить свое. Я тебе на собственном примере кое-что поясню, мелочь одну… Представь себе, семь раз я дорожные правила нарушила и все семь раз какая-то сволочь из проезжавших стучала на меня по мобильнику в дорожную полицию. Возможно у нас такое?
— Если подумать, то все верно… Правила нехорошо нарушать.
— Но стучать-то гораздо хуже! Гаже! Как ты не понимаешь?.. И во всем у них так. С виду, вроде, разумно, и правильно, и хорошо, и здорово, и логично, а по-человечески — дрянь выходит… Ладно, идем, Галка, в сауну. Что-то я разволновалась… Помнишь нашего профорга? Помнишь, как он в Испанию по льготной турпутевке съездил? “Вот, говорит, Запад. Входишь в отель, тут же к тебе слуга выбегает, чемоданы подхватывает, прямо в номер несет… Идешь — кум королю с пустыми руками, вразвалочку… Культурно, вежливо. А у нас что?” Ему, кретину, и в голову не приходило, что, окажись он на этом самом культурном Западе, именно он и таскал бы чемоданы… Так, раздевайся и — в пар!
“Боже мой, как же я износилась”, — уныло думала Галина, сидя на банной полке и украдкой разглядывая подтянутую и стройную фигуру Ксении, которая энергичными движениями втирала в кожу мед, смешанный с солью.
Они уже больше часа сидели в чистенькой жаркой парной, постелив на полки белые махровые полотенца. Когда становилось невмоготу, выскакивали наружу и по очереди плюхались в наполненный ледяной водой бассейн, затем возвращались к пару, а, чуть согревшись, шли в комнату отдыха, где на столе кипел самовар, а в холодильнике стыло пиво.
“Что это я попусту растравливаю себя? — пыталась урезонить свои чувства Галина. — Мы же когда-то любили с ней париться в русской бане, — обыкновенной, городской, общественной, и какое удовольствие было… А теперь так все хорошо, а мне рыдать охота…”
— Ты какая-то молчаливая стала, Галка, — заметила Ксения. — Неприятности какие-нибудь? Витька обижает?
— Да пьет, мерзавец, — обрадовавшись тому, что теперь можно дать волю своей скрываемой досаде, пожаловалась Галина. — Работать не хочет, картин не пишет… Сторожем устроился. В прошлом году Кадыков пристроил три его работы одному типу на реализацию. Три маленьких старых этюдика. Тот их в Париж увез вместе с другими, не знаю, говорит, как дело пойдет. Но, чувствую, говорит, что пойдет… И представь себе, все три этюда в первую же неделю купили и еще заказали. По тысяче долларов за каждую отвалили, я его заставила сразу “Ниву” купить, думала, уж сейчас-то начнет работать, стимул будет! Не век же в сторожах ходить. И представь себе, наотрез отказался!
— Это на него похоже, — ничуть не удивилась Ксения. — Он у тебя всегда такой был. Уж на что наши художники на язык злы, а Витьку твоего никто не смел хаять. Все признавали за ним талант…
— Талант, черт бы его подрал! — разозлилась Галя. — Тебе ведь живые деньги платят, возьми кисть, краски, малюй, раз уж ты такой талант! Ну, походи, помайся, это — ладно… Это я пойму, перетерплю. Но и работай же, нельзя семью в черном теле держать из-за своих дурацких принципов. “Я не изменю искусству!” — передразнила она. — Вымотал он мне всю душу… Это он тогда меня, дуру молоденькую, голыми словами взял, а теперь меня вся эта романтика только бесит. Завел семью, так будь добр содержать ее!.. Меня трясет от его выходок. Представь себе, я ему на нашу нищету жалуюсь, а он мне отвечает: “Все относительно. Ты себя, говорит, не сравнивай с сытыми мира сего, ты себя с бабушкой Настей сравни с третьего этажа, она раз в месяц хек покупает и супчик варит. И счастлива”.
— Это, конечно, сильный аргумент, — усмехнулась Ксения.
— У него еще сильнее был аргумент. Он мне книжку какого-то дурацкого Солоневича принес. “Россия в концлагере” называется. “Сравни, говорит, как люди жили и выживали, и радуйся, что у тебя есть вдоволь хлеба, тепла, есть крыша над головой, трехкомнатная квартира и полный шкаф тряпья…” Я ему кричу, что это все давно из моды вышло, а он отвечает, что мода “несущественна”.
— Ничего себе, мода для него несущественна! — изумилась Ксения. — Хотя они все, художники эти, чокнутые малость… Слушай, Галка, у меня есть для тебя сюрприз, ты только сразу не отнекивайся. Я хочу тебя с детишками отправить на пару недель куда-нибудь отдохнуть… На Средиземное море, скажем…
— Да что ты, Ксюша.!..
— Ты только Витьке не говори пока. Ни слова, поняла? Может, урок для него будет… Договорились? А документы мы вам быстренько оформим, у меня в ОВИР связи… О’кей?
— Да как-то чудно все это, — протянула смущенная Галина. — У нас-то и одеть нечего для заграницы… Спасибо, дорогая, за заботу, но, пожалуй, мы не сможем…
— Молчи, Галка… Сможете. Все это — мои проблемы. Главное — Витьке — ни слова! Обещаешь?
— Н-ну…
— Вот и чудно!
ВЕРЕЩАГИН
Дня через три, утром, возвращаясь с дежурства, Верещагин заглянул в почтовый ящик. Теперь обычно приносили бесплатную рекламную газету, в которой был вкладыш с телевизионной программой. Газеты в ящике на этот раз почему-то не оказалось, но зато, к немалому удивлению Верещагина, среди целой груды рекламных листков обнаружился вдруг плотный длинный конверт, адресованный на его имя. Адрес был написан аккуратным женским почерком.
Верещагин постоял в задумчивости, повертел конверт в руках, затем поднес к лицу и понюхал. Ему показалось, что от конверта веет тонким, еле ощутимым запахом духов. Он сунул письмо во внутренний карман пальто и вызвал лифт.
Осторожно, стараясь не взбудоражить чутких сварливых пуделей, которые в свою очередь могли разбудить Галину, вставил ключ в замочную скважину и вошел, тихонько скрипнув дверью. Тотчас из спальни заливисто забрехали собаки и выскочили в коридор.
“Сама виновата, — подумал Верещагин, проходя мимо спальни. — Развела зоопарк…”