Пришёл Петров со службы (он имел диплом гидромелиоратора и потому в вытрезвителе работал), вскипел поначалу и хотел супружнице варфоломеевский вечер устроить — ан нет, не может. Душа так красиво светится, так хорошо греет… Сели все Петровы в зале и начали купаться в лучах души главы семейства.
Так и повелось: и сам Петров, и жёнушка, и тесть с тёщей, а также петровята страсть как домой теперь торопились. Наспех отработают, отучатся, отыграются, отгуляются и — домой. Смешно сказать, Петров теперь на работе алкашиков вместо получаса — пять минут стал под душем ополаскивать, до того домой торопился.
Соберутся, значит, окна зашторят-занавесят и включают душу: хорошо, уютно, света и тепла как раз на восьмерых.
Сидоров, тот как вцепился в свою благоприобретённую душу, выскочил из небесной канцелярии и мучиться начал: куда эту душу спрятать? Сунул было под пиджак, во внутренний карман, но душа такой неприличной, такой женственной округлостью встопорщилась, что просто срам. Втиснул в брючный карман — ещё порнографичнее. Пристроил тогда Сидоров душу свою в шляпу, поля её сложил в горсть, словно пяток яиц на свой холостяцкий ужин несёт, и побежал такси ловить — для такого случая и трояка не жалко.
Дома, в своей холостяцкой квартире, Сидоров Умелые Руки выдернул из пижамных брюк поясную резинку (для такого случая и пижамных брюк за 7 руб. 50 коп. не жалко!) и пришпандорил изнутри шляпы этакую удавочку для своей души. А чтобы, не дай Господь Бог, ветром когда шляпу ту не сдуло, он и на шляпу удавочку через горло сделал. Получилось как у ковбоев американских, о чём, правда, Сидоров не подозревал, ибо не только с американскими ковбоями, а и с соседями по лестничной площадке никогда не знался и знаться не хотел.
Стал так ходить. Смешно со стороны, конечно, смотреть, зато душа у Сидорова всегда при себе. Где приходилось шляпу снимать, на работе, предположим (он младшим бухгалтером во «Вторбрыкмыктыркмате» работал), так он невозмутимо и пыхтя левую ногу в шляпную удавку продевал и пристраивал шляпу на своём мягком колене. Душа отдыхала.
Долго ли коротко ли время шло, только однажды совершенно случайно Сидоров задержался на работе (была ревизия и пришлось на пышном банкете по этому скромному поводу присутствовать) и уже в потёмках, да притом с игривой головой до хаты (а она у него с самого что ни на есть краю была) добираться. Удивительно, что при всех этих зловредных обстоятельствах Сидоров проехал свою остановку. На конечной кондукторша разбудила Сидорова и обрадовала: машина, дескать, идёт в парк, освободите салон. Вышел бедный Сидоров из автобуса, огляделся и понял: его утартало в такие дебри города, что просто хоть «ау!» кричи.
«Вот так-то тебе, братец, по банкетам рассиживаться!», — трезво подумал Сидоров и, чуть подпрыгивая и чуть прискуливая, потрусил вдоль по улице, придерживая шляпу руками и посекундно оглядываясь.
Как специально, словно в кино «дефтективном», все фонари на этой Богом забытой улице или сгорели на работе, или были в пух и прах раскокошены аборигенами: темь — хоть очки разбей. Душа Сидорова, видимо, сжималась под шляпой от страха, если только способна стеклянная и хрупкая душа сжиматься. Сидоров об этом не знал, он шёл наощупь и думал только о том, чтобы не сверзиться в канаву или не поцеловать какой-нибудь заблудившийся столб.
Самое время сообщить: Господь Бог не спал в столь поздний час, что случается, может, раз в сто лет. Не спал из-за Сидорова. Бог смотрел на него сверху и мучился, видя, как тот мучается. Уже не раз Господь хотел крикнуть громоподобно:
— Олух жирный! Зажги душу хоть для себя-то! Спотыкаться не будешь…
Но нельзя было кричать: чистота эксперимента нарушится, Небессовет изобретение не утвердит — плакали тогда премиальные за тысячелетие. Однако ж, когда Сидоров гнусно всхлипывать начал и преподло взвизгивать от страха, Господь Бог не выдержал и…
Но Всевышнему помешали. Прямо возле Сидорова воздух вдруг свернулся хлопьями от чьёго-то хронического перегара и зловещий голос грубо проворковал:
— Э-эй, Шляпа, гони рупь! Плати аванс за собственные похороны!
— И-и-и-и! И! И! И! И-и-и-и! — заверещал Сидоров.
И — полетел. Первые полкилометра он не касался грешного асфальта ногами, но потом из-за отдышки на мгновение пришлось приземлиться. Сидоров приземлился. Споткнулся. И — хрясь! — шляпой о забор.
— Мать твою так! — смачно сплюнул Господь Бог, лёг под божественный бочок к своей богине и совершенно перестал интересоваться Сидоровым. Чёрт с ним, с этим недоумком!
И мы пока оставим Сидорова в тот печальный момент, когда он ползает на коленях в темноте под каким-то забором и со слёзными стенаниями собирает осколки собственной души в безобразно скомканную шляпу. Время от времени он шизоидно вскрикивает: «Карау-у-ул!», — ибо ему кажется, что приближается гражданин, озаботившийся его похоронами.