Вишня напряглась.
― Ну почему. Рассказывай, раз уж начала.
― Да и нечего рассказать… Просто она прям активно решила взяться за Марка. Наверное, подумала, что раз вы расстались, то он сейчас будет более сговорчив.
Противный червячок закопошился где-то в районе рёбер.
― И?
― И всё.
― И почему мне не стоило это рассказывать?
Бабочка очень заинтересовалась своими золотыми наручными часиками, украшенными сапфирами и бриллиантами.
― Вдруг тебе было бы неприятно.
― Бабочка. Ты не умеешь врать. Во от слова вообще. Говори.
― Да там ерунда. Ничего особенного…
― БАБОЧКА!
Подружка обречённо вздохнула.
― Его с Кирой застали в мужской раздевалке. После бассейна. Подробностей не знаю, честно. Просто разговоры ходят и всё.
― Ясно, ― только и ответила Вишня. Червячок дрогнул в неопределённости.
Нет. На самом деле, ей слабо верилось в то, что что-то там могло быть. Процентов на девяносто где-то. Но ведь оставались злосчастные десять. Кто знает… Кира давно вьётся вокруг Марка, а он сейчас одинок и возможно, обижен. Слово за слово и может… Бр-р-р… Нет. Не нужно раньше времени делать выводы. Ни к чему хорошему это не приведёт.
― Вы его, кстати, не видели? ― спросила она.
Ответ оказался совсем уж неутешительным.
― Так он вроде такси заказывал. Они с Кариной, домой поехали, наверное.
Багрова поникла окончательно. Как-то разом перестало всё радовать. И вечер. И люди вокруг. И красивое коктейльное платье, переливающееся перламутром в унисон с серёжками. И уж, конечно, приглашённая запечатлеть культурное мероприятие корреспонденция. От Вишни требовалось без конца улыбаться и каждые десять минут фотографироваться с совершенно ненужными ей людьми. Но какой тут улыбаться?
Всё удовольствие было отравлено и оседало на языке неприятным налётом. Хотелось убежать домой, сбросить с себя это злосчастное платье, спрятаться в ванной, свернуться калачиком и жалеть себя под шум льющейся воды. В последние недели она часто так делала. Помогает хорошенько выплакаться втайне от всех.
Полчаса, час… Вечеринка продолжалась. Народ потихоньку разбредался, но основная масса ещё веселилась. Когда же её отпустят? Сколько ещё нужно изображать из себя вежливую и счастливую? Выпитые бокалы с шампанским медленно увеличивались. Вишня допивала уже, кажется, пятый, но опьянение всё не приходило. Наверное, из-за того, что она не давала себе расслабиться.
В какой-то момент фоновый шум и громкий смех перебила неуверенная музыка. Чуткий слух Вишни сразу уловил фальшь. Она забегала взглядом по залу, ища источник, и от удивления едва не выронила бокал. Поймать его удалось в последний момент, но при этом сладкие остатки оказались на руках и туфлях.
Никто этого не заметил. Внимание присутствующих переключил на себя Марк, неумело стискивающий старенького вида гитару, обклеенную повидавшими виды наклейками, и перебирающий по струнам. Выходило корявенько, но Багрова с удивлением узнала мотив к собственной песне. Её последней. Вот только слова были изменены.
― Ты говоришь, что мы глупо расстались, ― медленно приближаясь к ней, запел вдруг Исаев.
Я с тобой согласен, и раз ты предлагаешь,
Давай попробуем снова.
Но даже если бы ты не предложила,
― Я предложил бы это сам. Ведь мне так паршиво без тебя, ― Марк скривился, сам собой недовольный. ― Да, рифма, это не моё.
― Музыка тоже, ― сдерживая нервный смех, покачала головой тронутая до глубины души Вишня, отставляя пустой бокал на столик и незаметно вытирая мокрые руки об дорогущий наряд. ― Каждый должен заниматься своим делом.
― Моё дело без тебя не вяжется.
Женское сердечко приятно ёкнуло. Разочарование стремительно сменялось восторгом.
― Что это только что было?
― Серенада. Не похоже? Согласен, больше напоминает вой кошачьего оркестра, ― Исаев вопросительно оглянулся на гостей. ― Кто-нибудь, надеюсь, заснял этот позор? Потому что повторить я уже не смогу.
― Не волнуйся. Твоё унижение отныне и навечно в моём телефоне. Продолжай, ― показала ему «окей» большим и указательным пальцами Полина, стоя с вскинутым смартфоном и корча лицо, словно пыталась что-то выковырять из зубов.
Последние минут десять Абрамова как не в себя утилизировала все мясные нарезки, что были на столах, вообще не смущаясь и воруя их у других из-под носа. Правда жадность быстро ей аукнулась и после она долго отплёвывалась в чью-то тарелку говяжьим языком. Само мясо Полина любила, а вот внутренности ненавидела до тошноты.