Инагамджан остановился напротив фотографий, висевших на стенке.
— Это кто? — спросил он, ткнув пальцем в портрет.
— Отец.
— Да, помню, вы говорили, он погиб на войне…
— Он вернулся с войны. Только вскоре умер.
— А это кто?
— Мать… Она умерла раньше отца. Я тогда был совсем еще мальцом и ее почти не помню. А этот двор, где я живу, принадлежит моему дяде. Я в его семье рос…
— Да, братец, что поделаешь, так устроена жизнь, — произнес Инагамджан и вздохнул. — Одни с самого рождения словно сыр в масле катаются, а другие… А эта девушка кто такая?
Инагамджан внимательно разглядывал фотографию Хафизы в тонкой бронзовой рамке.
— Родственница, — сказал Умид, помедлив.
— Ничего. Недурна. Жаль, я уже семейный, а то бы, может, мы с вами породнились.
— Да… Недурна… — задумчиво повторил Умид.
— А вы живете богато, — многозначительно сказал Инагамджан.
Умид развел руками: дескать, что поделаешь, может, когда-нибудь и мы заживем по-людски. Но на лице гостя он не уловил иронии. Инагамджан жестом показал на книги и пояснил:
— Книги и ученье вас сделали богатым. Не то бы вас ни в грош никто не ставил.
Умид пожал плечами.
— Если вы считаете богатством накопленное вот здесь, — он постучал указательным пальцем себя по лбу, — то я еще очень беден, Инагамджан.
— Вы серьезно?
— Вполне.
— А как же собираетесь встать на одну ступеньку с домуллой?
Умид поставил чайник на электрическую плитку, обернулся:
— Что вы сказали?
— А что слышали, — засмеялся Инагамджан. — Слово не воробей, вылетит — не поймаешь.
— Я не собираюсь равняться с домуллой. Я его ученик, и только. По отношению к нему мы с вами, можно сказать, играем одинаковую роль: вы исполняете его поручения по дому, а я в институте.
— Может, вы и правы, братец. Однако осторожность еще никому не вредила. Надо груз поднимать по силам. Говорят, когда штангист берет вес не по силам, у него ломается хребет…
— Не понимаю ваших намеков, Инагамджан.
— Понимаете. Всё понимаете. Вы же умный парень, Умиджан. Не надо кривить душой… Я хочу сказать, ваше богатство только вот здесь, — Инагамджан выразительно постучал себя по лбу. — А у Абиди вот здесь тоже, — он похлопал по карманам. — Поэтому ваше это, — он снова показал на лоб, — может стать всего-навсего приложением к чужому этому, — он опять похлопал себя по карманам и рассмеялся. — Кажется, я начал трепаться. Я парень простецкий, что на уме, то на языке. Не осудите, братец.
Инагамджан заговорщицки подмигнул и хлопнул Умида по плечу. Умид отвел глаза, силясь улыбнуться. Но ему отнюдь не было весело.
— А где же чай? — спохватился Инагамджан. — Вы же пригласили на пиалушку чая!
— Сейчас закипит.
— Нет, спасибо. Задерживаться больше не имею права. Считайте, что вы меня наказали за болтливость. Поехали.
Инагамджан вел машину по узкому проулку осторожно, боясь на крутых поворотах поцарапать полировку.
Он доставил Умида в институт к сроку и поехал за профессором Салимханом Абиди.
На второй день Инагамджан опять заехал за Умидом. На третий день тоже. И на четвертый. И так каждый день. Услышав сигнал автомобиля, остановившегося у калитки, Умид опрометью сбегал вниз и садился на заднем сиденье, где обычно сидел домулла. Вскоре он убедился, что это совсем неплохо, когда за ним каждое утро приезжает машина. К хорошему, оказывается, человек привыкает очень быстро. Порой Умиду даже казалось, что он никогда вовсе и не ездил ни на каком другом транспорте, не простаивал под дождем на остановках.
Как-то повстречалась Умиду в проулке тетушка Чотир, остановила его, стала расспрашивать о здоровье, о делах. Сказала, что видит, как по утрам в одно и то же время под балаханой Умида появляется «Волга» цвета слоновой кости и отвозит его на службу. «Я же говорила вам, сынок, что ученье помогает человеку рано или поздно отыскать дорогу. Видите, какой вы нынче авторитетный, к вашему порогу машину подают. Вы станете еще более значительным человеком. О аллах, пусть сбудутся мои слова!..»
Однажды в середине дня — Умид собирался идти на обед — в институте появилась Жанна. Она миновала кабинет, где сидел отец, — и глазом не повела на дверь, прямехонько направилась к Умиду.