А кто сорвет мешок с головы Умида?..
Умид, подперев руками подбородок, просидел за столом домуллы, пока большущие кабинетные часы не отбили половину одиннадцатого. Теперь только вспомнил, ради чего, собственно, пришел сюда. Быстро встал, подошел к стеллажам с книгами. Отодвинув в сторону белых слоников, достал нужные пособия. Здесь же, подле книг, на маленьких бархатных подушечках тускло поблескивали медали, которых некогда удостаивались выведенные домуллой виды хлопчатника. Умид невольно поднял взгляд кверху и несколько мгновений разглядывал богатую коллекцию, собранную тестем: больше десятка кустов, усыпанных белоснежными хлопьями, расставлены в ряд на верхнем стеллаже. Казалось бы, хлопчатник как хлопчатник. Но как разительно отличается каждый сорт для наметанного глаза специалиста.
Умид открыл сервант, налил в бокал лимонаду. Множась в зеркальных стенках серванта, искрились хрусталь, серебряные кувшинчики с длинными изогнутыми носами и кубки. Эта дорогая посуда стояла для красоты. Умид еще ни разу не видел, чтобы ею пользовались. Даже по праздникам.
Утолив жажду, Умид сел к столу работать.
В свой кабинет Абиди приглашал гостей очень редко. Только самых почетных. Да и сам домулла в кои веки зайдет, чтобы взять что-нибудь. Он облюбовал себе маленькую уютную комнатенку рядом с ашханой. Там был сандал, и домулла любил в нем греть ноги, обложившись со всех сторон одеялами. Особое удовольствие ему доставляло пить у сандала горячий крепкий чай с монпансье и просматривать газеты и журналы. Весь выходной день он мог просидеть на этом месте, не вставая. Часто даже засыпал здесь.
Умид не знал, к чему отнести эту новую странность профессора: к обычным его причудам или к тому, что стареет…
Умид отложил ручку и, откинувшись на спинку кресла, посидел минуту с закрытыми глазами. Когда буквы начинали сливаться, он всегда так делал, чтобы дать глазам отдохнуть. По затылку словно били маленьким молоточком. Признак усталости. Самым большим желанием сейчас было пойти в спальню и залезть в прохладную постель. Уснул бы как убитый. Но тогда он вряд ли закончит работу в срок.
Умид писал и писал, забыв о времени, все крепче сжимая пальцами ручку. Вдруг он услышал, как скрипнула тихонько дверь в прихожей, узнал осторожные, крадущиеся шаги Жанны. Часы показывали половину второго ночи.
Умид сдвинул стопку исписанных бумаг к краю стола, потянулся, зевнул. Резко встал и направился в спальню.
Жанна, вплотную приблизив лицо к трюмо, разглядывала себя. Она порывисто шагнула к Умиду, намереваясь его обнять.
— Ты до сих пор не спишь, дорогой? Ты ждал меня, да?
Умид взял ее за руки и отстранил от себя. Жанна захохотала. Закружилась по комнате и упала, раскинув руки, на софу. Слабым движением кисти поманила его к себе.
— Умидик, я пьяна. Да… я пьяна. Хочешь, убей меня… Но мне так хорошо… Ох-хо-хо, как хорошо… Умидик, ну обними же меня. Или так наработался, что и силы иссякли?
— Что с твоими губами? — тихо спросил Умид.
— А что? — Жанна села, потрогала губы.
— Они распухли у тебя.
— А-а, может быть… Чуть-чуть… Я неловко пригубила бокал. Какой ты у меня внимательный, милый!
Жанна поднялась и обхватила Умида за шею. Он разомкнул ее руки, легонько оттолкнул от себя. Она покачнулась, ухватилась за край софы и едва не упала.
— Что ты себе позволяешь, грубиян!
— Иди умойся холодной водой! Поговорим завтра, — сказал Умид.
— Такое чудесное было настроение! Все испортил!
— Не кричи, разбудишь весь дом.
— Вместо того чтобы приласкать жену, которую так долго не видел, он толкается!
— Иди прими холодный душ!
— Без тебя знаю, что мне делать!
Жанна вышла и резко захлопнула дверь.
Умид подождал ее, она не возвращалась. Тогда он лег и погасил свет.
Спозаранку Умида разбудил тихий стук в дверь. Он услышал голос Сунбулхон-ая, доносившийся из прихожей. Мать громко выговаривала дочери, — громко, чтобы Умид мог услышать.
— Дочь моя, нельзя так поздно возвращаться домой. У тебя есть муж, он беспокоится, всю ночь не спал, поди. Он должен с тебя спрашивать. И незачем из-за этого серчать на него…
Стук повторился, хоть дверь была не заперта.
— Войдите, — отозвался Умид.
Сунбулхон-ая за руку подвела к нему потупившуюся дочь и сердито сказала, обращаясь к ней:
— Нечего тебе дуться! Мой сынок Умид потому и стал журить, что любит тебя. Ты ему не чужая, а жена, самый близкий человек. А провинишься, у него больше права тебя наказать, чем даже у твоего отца. Не будь легкомысленной, дочь моя! Ты уже не шестнадцатилетняя девочка, чтобы выкидывать такие фортели! — Поглядев на Умида, теща ласково улыбнулась: — Вставайте, Умиджан, идемте завтракать. — Оставив Умида и Жанну одних, Сунбулхон-ая вышла из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь.