Умид затоптал сигарету.
— На здоровье не жалуюсь, тетушка. А дела неважные…
— Да хранит вас аллах! — испуганно произнесла старушка. Но расспрашивать не стала, чтобы не показаться назойливой.
— Вы мне не дадите на несколько минут топор? — спросил Умид.
— Ай, сынок, такое спрашиваете… Берите! Отчего же не дать топор… Хотите доски отбить от двери? Берите, сынок! Наверно, что-нибудь забыли дома, а теперь понадобилось, да?
— Я вернулся насовсем, тетушка, — сказал Умид, следуя за ней. — Я очень устал, хочу вволю отоспаться под своей кровлей.
— Как вы будете, дитя мое, спать в холодной каморке, где за всю зиму ни разу не топилась печь? И почему вам взбрело в голову прийти сюда отсыпаться? Наверно, к вашему тестю наехало много гостей и у него не хватило места для вас?
— Он мне теперь уже не тесть, тетушка. Говорю же, я вернулся насовсем в свою балахану. Жить здесь буду.
— О аллах, прости молодым их прегрешения! — горестно воскликнула старушка. — Тогда, сынок, вам сейчас незачем заниматься этими досками. Я постелю вам у моего сандала. Отдохните сначала, а днем уж пойдете в свою балахану.
Умид кивнул. Сходил к себе, принес чемодан и портфель.
Старушка достала из-под сандала медный кумган с нагревшейся на угольях водой, подала Умиду мыльницу. В сопровождении хозяйки он вышел в прихожую и стал умываться над ханыком — квадратным углублением в углу комнаты, обложенным кирпичом, с отверстием для утечки воды. С наслаждением подставлял ладони, шею под мягкую теплую струю из кумгана, фыркал, плескался. Вытираясь чистым полотенцем, Умид вернулся в комнату, застланную паласом, и подсел к сандалу. Тетушка, приподняв край стеганого одеяла, извлекла из-под сандала касу, накрытую тарелкой, поставила ее перед Умидом и ловко открыла. Горячий пар взмыл над тарелкой, вкусный запах ударил в ноздри.
— С вечера лагман оставила, словно знала, сынок, что ты придешь, — говорила старушка, разламывая на куски тандырную лепешку, присыпанную коноплей.
Умид как следует перекусил и напился чаю. А тетушка Чотир, заметив, что гостя клонит ко сну, не стала донимать его разговорами. Подошла к тахмону — большой нище в стене — и, приподнявшись на цыпочки, достала подушку с кипы сложенных одеял.
— Прилягте, сынок. Днем поговорим.
Умид приклонил голову на прохладную мягкую подушку, и ему показалось, что он после долгого отсутствия снова в родном доме, рядом с матерью: это она тихо ходит по комнате, она распарывает что-то, присев на палас подле оконца, это она спозаранку подметает двор… Блаженно улыбаясь, он забылся крепким сном.
Когда совсем уже рассвело и махалля проснулась, тетушка Чотир поставила на электрическую плиту эмалированный чайник, наполнив его доверху, чтобы не скоро закипел, и вышла на улицу. Она все еще помнила, что для Умида было лучшим лакомством: у соседки одолжила касу свежих сливок, у чайханщика купила только что выпеченных горячих лепешек с тонкой хрустящей корочкой.
Умида разбудила тишина. Он поднял голову и не сразу уразумел, где находится. Комната уже была наполнена бледным дневным светом. Убогость обстановки сполна возмещалась чистотой. Небольшая комнатенка была прибрана, точно чисто вымытая пиала с узорами. Пришедшее в голову сравнение вызвало на лице Умида улыбку. Он в первый раз улыбнулся после вчерашней ночи. Вместе с этой улыбкой в его сердце как бы проникла искорка света. Он не захотел доставать, как ни настаивала старушка, из-под сандала кумган с теплой водой, а, зачерпнув ковшом из ведра ледяной воды, пошел умываться на улицу. Прозрачный утренний воздух подбодрил его. Он легонько попрыгал, а потом, разгорячившись, провел минутный бой с «тенью» — воображаемым соперником-боксером: делая небольшие скользящие шаги, легко и стремительно передвигался по «рингу» и одновременно наносил хлесткие удары по воздуху — то прямые, то снизу, то сбоку…
Тетушка Чотир, наблюдавшая за ним у окна, умирала от страха за этого сироту, на которого напали бесы. И не два, не три, а множество, если судить по тому, как рьяно он отбивается. Она без передышки читала одну молитву за другой, чтобы всевышний сохранил этому тихому парню рассудок.
И когда Умид вошел в комнату с перекинутым через шею махровым полотенцем, румяный и улыбающийся, старушка возблагодарила аллаха за то, что он внял ее молитвам.
— Ты, сынок, не принимай близко к сердцу горя своего. Со многими этакое бывает. Умный, сильный человек всегда выход найдет. А этак переживать, как ты, можно, тьфу, тьфу, тьфу, и рассудка лишиться, — принялась успокаивать его тетушка Чотир; потом, взяв под руку, как тяжелобольного, усадила к сандалу.