— Прошу, афанди, угощайтесь, — потчевал Мусават Кари гостя, указывая на дастархан. — Вот за этим коричневым кишмишем я ездил специально в Самарканд. А вот этот черный маиз я привез из Ферганы. Положить наввату вам в чай?
— Благодарю, я предпочитаю горький, покрепче. Он лучше утоляет жажду, — ответствовал Зиё-афанди с заметным турецким акцентом. Скривив в усмешке рот, метнул на хозяина колючий взгляд и проговорил: — Я поздравляю вас с «хаджи-бадалом» — заочным посещением Мекки.
Мусават Кари уловил в его интонации издевку, потупил взгляд, сказал:
— Благодарю.
Чтобы ввести разговор в серьезное русло, Мусават Кари заметил как бы между прочим:
— В тот день имам при всех поддел меня. Кажется мне, он предан властям, низвергающим аллаха. Странно все это.
На лицо Зиё-афанди враз набежала тень.
— Ничего странного, — сказал он. — Кто музыкантам платит деньги, для того они и играют. Разве только теперь вы об этом узнали?
Зиё-афанди достал из кармана маленькую блестящую коробочку-пудреницу величиной с пятак, вынул из нее зернышко терьяка, завернутое в прозрачную желтую бумагу, раскрошил и половину протянул Мусавату Кари. Тот, положив свой терьяк, который тоже только что вынул из кармана, на краешек стола, принял подношение афанди. Некоторое время они сидели молча, сосредоточенно разминая пальцами желто-зеленые крупинки, лежавшие на ладони, боясь уронить хотя бы крошку, потом растворили в чае, налитом лишь на донышко пиалы, и одним духом проглотили зелье. При этом у обоих что-то булькнуло в горле. Кизил Махсум с готовностью налил им еще чаю. Они принялись пожевывать маиз, очищая его от стебельков, изредка запивая горячим крепким чаем.
— Вот сегодня и Минск уплыл из рук, — сказал Зиё-афанди, ни на кого не глядя. — Считай, республика перешла в руки германа.
— А это большой город, афанди? — спросил Мусават Кари.
— Большо-ой! Основная крепость Советов на Западе. Скоро и Киев уплывет от них. Войско германа никакая сила не остановит. Оно все крепости на своем пути превращает в пыль и прах…
— А что будет с нами, со Средней Азией, афанди?
— По-моему, не позже как осенью они возьмут Кавказ. А когда захватят Москву, будет решен вопрос и со Средней Азией.
— А как решится этот вопрос? Как для нас все это обернется? Не худо ли будет?
— Для кого и худо будет, а для кого хорошо, — уклончиво ответил Зиё-афанди. — Во всяком случае, мусульмане получат свободу и самостоятельность. На наших землях вновь расцветет счастье. Я жду этого вот уже двадцать пять лет…
Услышав, как отворилась калитка, Зиё-афанди умолк на полуслове. Пришли Атамулла и Арслан. Поприветствовав присутствующих, Арслан подсел к столику.
Мусават Кари представил обоих гостю:
— Это мой сын Атамулла, а этот джигит мой братишка Арслан. Умный джигит. Но его призывают на войну.
— Саг ол, саг ол, — произнес Зиё-афанди, прощупывая пронизывающим взглядом Арслана и выражая удовольствие от знакомства с ним. — Но что-то не появляется Аббасхон сын Худжахана? В порядке ли их здоровье? Их степенство я премного уважаю, благородный человек.
— Они государственный человек, мой афанди, я тоже их редко вижу. Похоже, ввиду сложившихся обстоятельств у них теперь много дел.
— Говорите, проходите врачебную комиссию, молодой человек? — неожиданно обратился к Арслану Зиё-афанди. — И они находят вас здоровым?
— Здоров, все в порядке, — смутившись, ответил Арслан.
— Это, вы считаете, порядок? — Оценивающий взгляд Зиё-афанди, казалось Арслану, проникал ему вовнутрь: его не покидало ощущение, что этот человек угадывает его мысли раньше, чем он успевает произнести слова.
Мусават Кари и Кизил Махсум внимательно смотрели на Арслана. Судя по его словам, он доволен тем, что призван на фронт. Несколько недоумевая, они переглянулись.
Арслан, стараясь не поддаваться волнению, растущему в нем от гипнотизирующего взгляда собеседника, сидел, опустив голову, положив руки на колени, и думал о том, где он видел этого человека. Он мог сейчас поклясться, что видел его — и не раз. Ах, да, он его встретил как-то на базаре, а потом на гапе у Мусавата Кари. Арслан поднял голову. Зять и хозяин дома смотрели на него со скорбью: «Скоро этот джигит возьмет в руки винтовку и побежит, крича: «За Родину, ура-а-а!» — и, налетев на пулю германа, распластается на земле», — это прочитал он в их взглядах. И как бы в подтверждение его мыслей Зиё-афанди, вздохнув, промолвил: