- Люблю послушать умственного человека... - сказал Первый. - От души благодарю, старина. Утвердил во мнении, что вы в отличие от моих туповатых предков достигли больших успехов в искусстве элегантно сглатывать своего ближнего. Помирать приятнее...
- Зеркало, - бросил Второй, не оборачиваясь к ним.
- А что, и зеркало, изволь. - Первый неприкрыто торжествовал. - Эй, челядь, зеркало!
Шустро прибежавший леший дернул тяжелую портьеру, и открылось огромное овальное зеркало в золотом кружеве массивной рамы. Первый и Второй вперились в него, перебрасываясь короткими репликами:
- Откуда пойдем?
- Давай скоком по узлам...
- Ага, в институте он...
- Шире, шире, глубже.
- Да нет, это же таран, это же я в земном варианте, неужели не понял, совесть ты моя буйная?
Гаранин смотрел туда же, но ничего не мог различить - в зеркале плавали непонятные туманы, бесформенные сполохи клубились и таяли, и советы Второго становились все короче и реже, а Первый похохатывал торжествующе. Гаранин понимал, что речь идет о нем, что в зеркале проплывает его жизнь, и дорого бы дал, чтобы туманы превратились для него в ясные образы, впервые ему захотелось просмотреть, как киноленту, свою прошлую жизнь и подумать над ней.
- Ну-ка постой, - сказал Второй.
- Да ерунда все это.
- Все равно.
- Изволь, я не мухлюю, - сказал Первый.
- Ну как?
- И только-то?
- А все же? - настаивал Второй.
- Что - все же? Я тоже когда-то золото рассыпал.
- То-то и оно, что золото, которое, кстати, добывал все теми же неприглядными способами...
- Но ведь ничего у него больше, кроме?
- А какие его годы? И что может стать первой каплей? Ты тоже не сразу убрался за облака...
- Ты хватаешься за соломинки.
- Может быть, - сказал Второй и повернулся к Гаранину. Туман растаял, зеркало стало прозрачно-мертвым. - Так что там у тебя было с цветами?
История была двухгодичной давности. Вета вспомнила как-то историю Пиросмани и Маргариты, ту самую, что впоследствии была превращена в средненький шлягер, а потом еще раз вспомнила и еще, будто невзначай, намекала, что ей хотелось бы увидеть нечто подобное однажды утром несмотря даже на вторичность ситуации. Гаранин, пребывая в лирическом - то есть благодушном - настроении, как-то задумался: а почему бы и нет? Но не решился. Дело было не в деньгах, останавливала боязнь выставить себя на всеобщее посмешище - он считал, что выходки в стиле трубадуров и миннезингеров безнадежно устарели применительно к стройке века. Примерно так и объяснил Вете, упирая на рационализм и логику. Она вроде бы вняла и больше о Пиросмани не вспоминала, даже репродукцию убрала со стены.
- Да, конечно, - сказал Гаранин. - Была такая мысль. Но человеку с моим положением раскладывать на рассвете цветы по асфальту... Мальчишки смеяться будут.
- Да, разумеется, - согласился Второй, и в его голосе Гаранину снова послышалось сожаление.
Серебряный удар гонга прошил застоявшийся воздух и разбрызгался, затухая.
- Время лекарство пить, - сказал Первый. - Видел, Гаранин, что делается? Бывший ужас высосет микстуру по будильнику. Волоките отраву!
Лешие принесли три чаши, курящиеся парком, грустно пахнущие травами. Гаранин отвернулся, поднял горсть монет и стал разглядывать рисунки. За спиной хлюпало и булькало.
Стрелообразный наконечник хвоста несильно шлепнул его по плечу.
- Кончили лечиться, - сказал Первый. - Теперь и поговорить можно... Наедине.
Гаранин оглянулся - две другие головы шумно посапывали с закрытыми глазами.
- Маленькие сюрпризы домашней медицины, - сказал Первый. - Пока проснутся, мы все и обговорим. Помоги старому больному дракону, захотелось пожить еще, понимаешь.
- А я тут при чем?
- Ты тут очень при чем, - сказал Первый. - Лечить, видишь ли, можно не только травами и скальпелями. Можно вылечиться и вдохнув кусочек чужой души. Поспособствуешь?
- Как это? - Гаранин отступил на шаг.
- Да не бойся ты, ничего из тебя высасывать не будут... Иди сюда.
Хвост, с обезьяньей цепкостью обвив плечи, подтолкнул к зеркалу. В руке каким-то образом оказался длинный двузубец с золотыми остриями и древками из черного металла, украшенными непонятными знаками. Зеркало неожиданно осветилось, став словно бы окном наружу, в ясный солнечный день, и там протяни руку и коснешься - была комната, и стол, и человек, которого Гаранин с трудом узнал - забыл его и не собирался вспоминать...
- Технология простая, - сказал Первый. - Размахнись и бей. Желательно целиться в сердце, да уж бей куда попало - результат один. Не бойся, тот, чье отражение, не подохнет. Хотя разного рода неприятности гарантированы. А лично ты ничего не почувствуешь и не потеряешь, ты уж поверь...
- А ты, значит, вылечишься? - спросил Гаранин, впервые за все время пребывания в пещере переходя на "ты". - Получишь частицу моей души?
- Вот именно, - сказал Первый. - Захотелось мне пожить еще немного, посмотреть, до чего вы в конце концов докатитесь... Вполне безобидное желание, по-моему. Ну что ты стал? Бей! Неужели забыл, как этот старый хрен пакостил тебе в институте? Ты же не слабачок, ты свой парень, мы с тобой из одной стаи, бей!
Гаранин стоял, опустив руки с двузубцем. Его ошеломил не способ, заменивший, оказывается, традиционные молодильные яблоки и живую воду, а легкость, с которой змей ставил знак равенства между ним и собой, ставил их на одну доску.
Доцент Молчанов исчез, появился Ермоленко.
- Ну что же ты? Не понадобится впрягаться в одну упряжку с этой дешевкой Прудниковым. Обойдешься и без министра. Твой старикан всего-навсего занедужит и уйдет по состоянию здоровья. Чистенько и элегантно. И никто во всем свете, даже твоя принципиальная синеглазка, не посмеет тебя ни в чем упрекнуть. Бей!
Гаранин медленно сказал:
- Но я-то - я всегда буду помнить это зеркало...