Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел.
И вот, казалось бы, всего секунда решает, что случится дальше. Кто жив, кто ранен, кому умереть, кому бежать. Даже не секунда, ничтожная доля секунды. И возможно, сейчас могло бы лежать четыре мертвых тела, или три, или два, или один. Или ни одного. Бег — всё, чем мог спастись Дэниел, пока Зелина, накрывала тело свой сестры, пытаясь ее защитить сразу после первого хлопка, зарегистрированного в ее разуме, как звук выстрела. Она могла бы свернуть их с Реджиной в кокон, будь она кем-то другим, если не человеком. Пуля, свистящая над ухом, дала ей надежду, что сегодня в больницу укатиться только один человек, но она так же знала, что это не то, что будет, даже после еще одного хлопка, и топота ног. Время сейчас — ненужные и бесполезные цифры. Время — циклично. И куда бы оно не девалось, куда бы не спешило, оно вернется туда же; завтра будет то же самое время, тот же час, та же минута, секунда и ее доля. Все внимание было сконцентрировано на Реджине, которая скривила губы, ощущая боль, из-за которой, она, кстати, и очнулась. Она чувствовала головокружение, во рту было сухо, а нога болела, и только тогда Зелена заметила кровь просочившуюся сквозь одежду.
— Нет, нет, нет, — затараторила она, быстро одергивая штанину вверх, облегченно останавливая свой поток отрицания, когда не заметила отверстия от пули. Единственное, что было на ноге — полоса. Небольшая, но заметная. Пуля прошла по касательной. Но так же, это не отменяло боль. Быстро отползая к своему столу, Зелина, достала оттуда маленькую аптечку, все, что она взяла, был бинт, который она начала прикладывать к ноге Реджины, которая быстро отбросила руку Рыжей и аккуратно прижала бинт сама, и завязала. Не то, чтобы это сильно помогало.
— Пошли, вставай, я тебе помогу. Мы дойдем до машины, и я отвезу тебя в больницу.
И, казалось бы, это простое предложение отвратило и сразу же отрезвило Реджину.
— Нет, нет, нет, — повторила Реджина секундами сказанное ранее Зелиной, — Никакой больницы. Это всего лишь царапина, а аптечкой и мы с тобой попользоваться умеем. Вот уж, — вот оно, знаменитое упрямство Миллс-младшей, когда Рыжая почти никогда не упрямилась.
Но, на этот раз, она не собиралась сдаваться.
— Нет, Реджина. Никакой аптечки в твоем кабинете или где бы там она не была, я сказала — больница. Это и значит — больница! — срывая голос, почти на визг, кричала Зелина.
Ее паника еще не прошла, она все еще боялась, что кто-то придет и что-то случиться, но Реджина этого не разделяла. Она была зла, даже не за эту чертову пулю, поцеловавшую ее ногу. И не совсем за бессознательность. Она, даже проведя минуты без сознания, уже поняла, что Дэниела упустили. Поняла, что у него есть местоположение Эммы. Почему оно у него есть? Потому что она дала настоящие координаты их последней встречи! Почему она их дала? Потому что он бы забрал ее с собой, даже если отказался от прямого предложения. Она, кажется, была в качестве рычага давления на Эмму. И она не знала почему он так уверен, что Эмма купится на такой рычаг, как она, когда она почти сама ее выдворила.
«Ну хорошо, — подумала Реджина, — дверь захлопнула я».
— Нет, — стояла на своем брюнетка, все-таки с помощью сестры поднимаясь на ноги, опираясь на стойку боком и скрещивая руки.
— Даже не думай применять со мной эту позу, это не то время, и не то место, Реджина Миллс, и я тебе не наша мать! — притопнула ногой Зелина, раздражаясь на детское поведение сестры.
— Зелина, — с дрожью выдохнула Док, опуская руки и пряча глаза и тогда на Рыжую снизошло озарение.
— Действительно, Миллс? Сейчас ты думаешь о ней, а не о себе? Правда? Еще чуть-чуть и тебя бы повезли в мешке для трупов и без твоего спроса, так что подбери свое дерьмо и помоги мне довести тебя до машины, чтобы мы отправились в больницу! А потом, пора бы навестить твою подружку, с которой ты упорно отказываешься поговорить, а она такая же тупая, как и ты. И заметь, сестрица, это не упертость, а тупость.
— Спасибо тебе и твоим дорогим дронам-разведчикам, что вторглись в мой мозг и дали тебе понять что к чему. Но ты что, голова-локатор, назвала меня сейчас тупой? Чертов твой жесткий диск, не плачь, когда однажды ночью он перестанет работать так тихо, — пригрозила Реджина.
Это было в легкой форме, так как она могла и отрицать внешне правоту сестры, но она прекрасно знала, что та права.
Брюнетка уже почти не могла вспомнить, из-за чего у них произошел спор, но, опустив голову и посмотрев на свою ногу, окрашенную в красный, та ужасная картина в ванной, она все быстро вспомнила. И она поняла, что она не готова первая пойти. Не потому что не хотела, а потому что было страшно. На самом деле, казалось бы, чего тут может быть страшного, но так было. Что еще могла сделать Эмма? Эти пагубные мысли делали Реджину больной. Они заставляли ее болеть от опасения, что еще может случиться, и она полагала, что пока она вдали, она не узнает и не увидит больше таких страшных картин, как отчетливо в ее голове светился тот момент, словно выжженный на сетчатке глаза.
Ей вдруг стало тошно и она посмотрела на сестру, которая что-то разглагольствовала, но она не слушала. Она смотрела и вдруг это мельтешение, размахивание рук и мерный голос избавил ее от страданий. Реджина зарылась глубже, вспоминая, как жестикулировала Эмма, когда рассказывала ту или иную историю или, может, оспаривала чью-то точку зрения, возмущалась или иногда хлопала в ладоши, изображая ребенка, что с ее глупой улыбкой было как никогда похоже. Она была большим ребенком, они обе это знали. И когда Реджина это говорила вслух, Эмма надувалась, становясь, в десять раз больше, похожей на ребенка. Она вспомнила мягкие и теплые глаза, что-то в сочетании с зеленой травой и штормовым морем. Что-то, уносящее за края и заземленное. Родное и близкое. И мягкий, ласкающий уши голос, добрый, мелодичный. Певческий. И вдруг она поняла, что готова. Пора. Ей это нужно. Это то заполнение, которого ей всегда не хватало. Тот недостающий пазл ее самой. Та вещь, что закроет ее дыру. Дополнит ее. Продолжит ее.
— Зелина, — начала было Реджина, но была прервана.
— Нет, Реджина, это ты меня послушай, мы едем в больницу и точка. Это важно! — крикнула в отчаянии рыжая.
— Да, Зелина, мы едем в больницу, может, ты мне теперь поможешь? — язвительно сказала Миллс, но улыбка давала понять, что это просто игра.
Позже опасения Реджины подтвердились. Дэниела упустили, но был объявлен розыск.
Эмма была расстроена, и именно по этой причине, она сидела с ручкой и блокнотом, что-то туда выписывая. Это не было личным дневником, но было что-то около того, потому что писала она там явно не стихи. Но когда-то давно, она прочитала, что это помогает, а напоминание о психологии сразу переплеталось с Реджиной, примерно так она к этому и пришла. Кто знал, что из-за психолога ей и самой мозгоправ потребуется? На протяжение последней недели, она записывала там что-то личное, недоступное для чужих глаз. Может других бы это расстроило или им было бы больно, как и ей, но, скорее всего, всем бы было все равно. Но об этом думать было бессмысленно. Сотня слов, множество предложений, еще больше перечеркнутого и рисунки на полях. Хотя, это даже и рисунком не назвать, завитки, линии, точечки, круги. Все это навело бы на мысль о глубокой задумчивости, да ведь правда это. Только один человек, помимо нее, когда-нибудь увидит это написанное, и она только надеется, что лишь ей одной будет от этого больно.
Вдруг в голове созрела мысль, как можно было бы продолжить, но ее прервал влетевший в палату, весь красный и запыхавшийся, Август.