Она любит ездить в метро. Просто так катается, когда вагон уже почти пуст, и Барти наблюдает, как она откидывает голову на стекло и закрывает глаза, думая о своём. Гермиона не любит суету и шум, Гермионе не нравится зелёный цвет, Гермиона равнодушна к фэнтэзийным романам — Барти выучил это не хуже, чем учебник по Трансфигурации, но именно эти знания волнуют его больше, чем даже самые сложные заклинания.
Он планирует остаться тайным наблюдателем до конца своей жизни: ходить за нею по пятам, часами смотреть в окно её спальни, перенимать все её привычки и перед сном предаваться грязным фантазиям, запустив руку в штаны. Не худший расклад, особенно если ты якобы мёртвый Пожиратель и один из злейших врагов своей пассии.
Барти размышляет об этом, когда снова едет с ней в метро поздно ночью.
— Зачем ты следишь за мной? — вдруг спрашивает она, не открывая глаз, и Барти нервно дёргается.
Нет смысла отмалчиваться. Она не блефует — Барти в этом уверен.
— Как ты узнала?
— Невежливо отвечать вопросом на вопрос.
Барти нехотя сбрасывает с себя Дезилюминационное и смотрит в сторону Гермионы.
— Вряд ли маньяка заботят вопросы вежливости.
— Ты не маньяк.
Барти не считает нужным спросить, почему она так в этом уверена: нет сомнений, она снова выдаст длинный верный ответ, как на уроке ЗОТИ.
— Мне следует сдать тебя аврорам. Я знаю, кто ты. Я знаю всё.
Барти ухмыляется и наклоняет голову к плечу.
— Тогда чего же ты медлишь?
Гермиона вдруг открывает глаза и смотрит на него: долго, внимательно. Не разглядывает, а смотрит, словно пытается что-то сказать и не может. Её брови странно дёргаются, губы поджимаются. Она копирует его движение и тоже наклоняет голову к плечу, подается немного вперёд и смотрит. Не высокомерно, не вызывающе.
И до него, наконец, доходит.
Я знаю всё.
— Когда ты поняла?
Барти не уверен, что хочет знать ответ на свой вопрос, но ему нужно услышать её голос.
Гермиона дёргает плечами.
— Сразу после Турнира. Сопоставила рассказы Гарри и нашу встречу на балу, остальное додумать оказалось несложно. Потом ты бродил возле моего дома, но я знала, что ты не причинишь вреда, вот и молчала.
— Почему сейчас рассказываешь?
Барти знает, что не стоит спрашивать, знает, что ответ ему не понравится, но всё равно нетерпеливо постукивает носком ботинка по полу и сжимает ногу рукой, заранее заменяя душевную боль физической.
— Я выхожу за Рона.
— Нет.
Вот так просто. «Нет» — как будто она тут же кивнёт головой и пожмёт плечами: ну и пусть, мол, будет по-твоему. А Гермиона по-прежнему смотрит на него, и Барти, наконец, понимает, что означает её взгляд: она жалеет его.
Барти вскакивает и ходит по вагону туда-сюда, а Гермиона сидит в той же позе и, кажется, даже не дышит. Барти хочет схватить её за плечи, встряхнуть, крикнуть: «Ну же, милая, хотя бы инсценируй раздумья!» — но он только ходит и думает.
— Гермиона… — начинает он и замолкает, а Гермиона сидит всё в той же позе, будто она и не живая вовсе, а только манекен. — Пожалуйста.
«Пожалуйста, не уходи туда, куда я не могу за тобой последовать», — имеет в виду Барти, но Гермиона, конечно, и так всё понимает.
Она молчит, и её молчание красноречивее любых слов.
Барти не сдерживается: подскакивает на месте, рывком поднимает Гермиону за плечи и целует её яростно, несдержанно и болезненно, сжимает сначала её грудь, потом — задницу, тянет руку от живота вниз и снова сжимает.
Гермиона тихо выдыхает и хватается за его плечи, но её губы по-прежнему не двигаются, грудь — не вздрагивает, и даже руки не дрожат.
Барти отталкивает её.
Она никогда его не любила и не полюбит. Она даже не ненавидит его. Самое сильное чувство, которое Барти способен вызвать в ней — жалость.
Барти хватается за волосы, опускается на колени и стонет: долго, протяжно. Гермиона кладёт руку ему на плечо, и Барти тут же дёргается, не в силах вынести её жалость.
Барти слышит тихий вздох, а затем она снова кладёт на него свою руку, и всё, что Барти может, — прислониться к ней щекой, вдохнуть её запах, почувствовать нежность её кожи и хотя бы попытаться представить, что в одном из миров они могли быть счастливы.
Но сейчас у него только один мир: шаткий, безумный, побитый жизнью, осквернённый, пустой и безобразный.
Гермиона наклоняется, целует его в щёку — чуть дольше, чем вежливый поцелуй — и выходит в раскрытые двери вагона.