Пробило полдень, потом час дня, два часа. Лидия Григорьевна приготовила на скорую руку поесть для них двоих, а сама уже поглядывала на часы: ей пора было приниматься за серьезную готовку для вечернего торжества.
Нина поела с удовольствием. Она чувствовала себя уютно на этой чистой красивой кухне, где за ней ухаживали, чего не случалось уже очень давно. Ее вражда к Лидии Григорьевне осталась в прошлом, она приняла эту женщину, и даже память мамы не стояла между ними. Маму Нина вообще вспоминала нечасто – только когда ей было особенно тоскливо и одиноко.
Но в этот раз мама сама явилась к ней. Нина болтала с Лидией Григорьевной, рассказывала той какой-то бухгалтерский анекдот, как вдруг у нее в голове прозвучал мамин голос. То, что это был именно голос мамы, Нина не сомневалась – она узнала бы его среди тысяч других. Голос сказал: «Нинуся…» Потом, через секунду: «Бедный папа…»
– Что с тобой, Нина? – спросила Лидия Григорьевна, заметив, как она изменилась в лице.
– Н-нет, ничего, – пробормотала Нина. – Мне что-то душно.
– Да, извини, это от плиты. Сейчас проветрю, – захлопотала Лидия Григорьевна и посоветовала: – А ты пойди на лоджию, подыши. У нас там все устроено, есть где присесть.
Нина вышла на отделанную красивым деревом лоджию, приоткрыла фрамугу, села в плетеное кресло. На дворе стоял солнечный день и, хотя еще подмораживало, было ясно, что дело повернуло на весну. Но Нине было не до природы. В голове у нее шумело, сердце стучало как бешеное. Вцепившись в подлокотники кресла, она с трудом приходила в себя, не понимая, что с ней происходит.
Наконец, надышавшись морозным воздухом и замерзнув, Нина решила вернуться. Закрывая фрамугу, она услышала, что Лидия Григорьевна зовет ее с кухни.
– Что, Лидия Григорьевна? Я не расслышала, – сказала Нина, входя на кухню, и осеклась.
Лидия Григорьевна сидела, сжимая в руке телефонную трубку. Щеки у нее были серыми.
– Женя… – произнесла она.
Нина не сразу поняла, что речь идет об отце.
– Ниночка, с папой плохо, – сумела наконец выговорить Лидия Григорьевна.
Ей позвонили из приемной комиссии. С Евгением Борисовичем случился удар, его на скорой отвезли в больницу.
Тот день и последующая ночь прошли для Нины как в тумане – память выхватила только отдельные эпизоды и картины. Вот они с Лидией Григорьевной ловят такси, мчатся в больницу, адрес которой записан на бумажке; вот вбегают в приемный покой, объясняются с тупой и грубой администраторшей, поднимаются по лестнице (лифт не работает) на четвертый этаж, где находится реанимационное отделение.
Чтобы попасть в реанимацию, нужно было пройти насквозь через отделение кардиологии. Нину, не знакомую с действительностью районных клиник, здесь все шокировало. Грубо крашенные масляной краской стены были облупленными и темными от времени, драный линолеумный пол в каких-то жутких пятнах. Шестиместные палаты были забиты, да еще прямо в коридоре стояло несколько кроватей с больными, некоторые под капельницами. Из одной палаты шибал запах мочи и еще какой-то гадости; в другой кто-то громко стонал. За стойкой дежурной весело болтали две молодые медсестры – больные с их проблемами их явно не заботили. Мысль о том, что ее папа лежит, беспомощный, и, возможно, умирает в такой обстановке, привела Нину в ужас.
В реанимации им преградила дорогу толстая медсестра средних лет. Узнав, кто они, она заявила, что об их больном пока ничего не известно, и бросила: «Ждите». Они устроились на жестких скамьях в коридоре.
Лидия Григорьевна спросила:
– Нина, ты не заметила – на первом этаже, кажется, есть банкомат?
– Что? Какой банкомат? – не поняла Нина.
– Потребуются деньги, – объяснила Лидия Григорьевна.
– Но я не захватила карточку, – всполошилась Нина.
– Я захватила.
Лидия Григорьевна отправилась к банкомату и вернулась с деньгами. Но вручать их еще целый час было некому.
Наконец вышел врач. Он был довольно молодой, но какой-то облезлый, плешивый, с лицом пьющего человека.
Женщины бросились к нему.
– Инсульт, – сказал он. – Серьезный.
– Но… Он будет жить? – не своим голосом проговорила Лидия Григорьевна.
Врач, не глядя на них, покачал головой:
– Все может быть. Надежда есть. К утру должно проясниться.
Собравшись с духом, Нина сказала:
– Но здесь ужасные условия! Мы можем перевезти его в другую клинику?
Врач посмотрел на нее удивленно.
– Если хотите его убить – можете перевезти, – сказал он.
Лидия Григорьевна отстранила Нину.
– Мы вас очень просим – сделайте все возможное, – заговорила она, понизив голос. – Мы будем вам очень благодарны. Вот, пожалуйста, примите пока это.