Эти три: 1) покаяние постоянное, 2) живая молитва, 3) причащение — суть путь духовной жизни. Имея это, нечего искать особливых путей или руководства, потому что здесь, в этом искании, есть и от лени, и от любопытства, и от суеверия, и от суетности. Пошлет Бог благодатную встречу, благодари Бога, нет — живи одна, потому что не одна, но с тобою Отец Небесный, с тобою Христос и Дух Святой.
И ко всему этому еще прибавлю — нечто антимонашеское: надо любить, и не вообще, но в частности... Вторая заповедь подобна ей (первой): люби ближнего своего, как самого себя. «Не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит?» И мы имеем от Него такую заповедь, чтоб любящий Бога любил и брата своего (1 Ин. 4,20-21). Это закон общечеловеческий: любить Бога, любя близкого своего, и нельзя любить Бога, возненавидев ближнего своего. Чье сердце не открывалось любовью и для любви к человеку, оно не открыто и для Бога. Какова бы ни была эта личная любовь: к матери, к сестре, другу, жениху, мужу, все равно (т.е. может стать все равно). Важен опыт любви, путь любви.* Любовь вообще, т.е. абстрактная («духовная») также не есть любовь, как ноты не суть пение. На путь любви общей человек вступает чрез любовь личную, каковы бы ни были ложно-монашеские инсинуации о ней. Господь, возлюбивший мир и человека, имел личную любовь к Матери, к Иоанну, к Марфе и Марии и Лазарю — зри! И любовь Предтечи к Другу была личная, как и Богоматери к Сыну.
И эти столпники и пустынники, которые бегут человека, они на самом деле или ранее имели этот опыт в своей жизни, обрезали им свое сердце, или же они суть деревянные люди, типиконники (выражение матери Екатерины) или ханжи. Я не то говорю, что навсегда нужно удерживать личную любовь — напротив, напротив, может быть путь восхождения от нее и без нее (и, конечно, таковы именно пустынники и затворники), но нельзя быть евнухом, и евнушество, которое у нас слывет за монашество, не есть и любовь к Богу. И я думаю, что для монашествующих (в миру или в монастыре) также нужна личная любовь и дружба (мать Екатерина и мать Нина), ибо прав о. Павел, дружба есть церковь. Опять — здесь: могий вместить да вместит: восхождение, но восхождение должно быть от чего-либо. Сердце пламенеет любовию к Богу вместе с любовию к человеку, оно — одно, и заповеди подобны, т. е. тождественны. Личная любовь есть некое отверстие духовных чувств. Конечно, я «подразумеваю» (как и вообще слишком многое, так и здесь) — всю опасность превращения личной любви в эгоистическую, широкий путь к себялюбию, но мне хочется показать, что слепота сердца не есть его мудрость и закон. Отсюда, мне часто кажется, и возникновение этих двойных муже-женских монастырей, которые были и закрыты по соображениям педагогическим и злоупотреблениям. Но интересно не это, что так понятно, но то, как они возникли, и что это означало. И, если видеть открытыми глазами, то духовно это всегда существовало и не может быть закрыто. Напротив, монашествующим должен быть свойствен — и бывает! — героизм любви.
======================================
4 (17) августа 1930 г. Воскресенье.
Дорогая тоскующая Юля!
Не тоскуй, не надо! Хочу тебе рассказать о впечатлениях. Во-первых, папа мил, как прежде, и безнадежно <...> Выглядит ничего и о тебе трогательно заботится. Первые числа сентября у него заняты, он не может к тебе ехать раньше 3–5... Вчера была Наташа Челп. из Москвы. Ее рассказы меня так потрясли, что как-то будто забыл все свое лечение. Есть литература... в том числе о. Павла о Параклете (о Духе Св.), даже и заглавие мое предполагаемое. Если верно, я смущен был, — мне ли писать рядом с ним, а потом сказал себе: значит, есть Божья воля — когда я был с ним рядом, он давил меня своей огромностью, а ведь по существу опыт у нас, особенно теперь, различный, и подхождение тоже. Как ты думаешь? Мне даже трудно понять, как мог он это теперь писать, но будто бы пишет, и пишет много. Это не сходится с показаниями М. А. В электронике делает открытия и пишет книги, удивляющие... которые знают ему цену...
======================================
7 (20) августа 1930 г.
Теперь о душевном и телесном в отношении духовного. Ты, живя для Бога и духовной жизнью, но творчески осуществляя себя в иконном искусстве, имеешь право, а следовательно, и обязанность (это по мере возможности) заниматься живописью, т. е. не только своим духовным искусством молитвы и созерцания, т. е. иконой, но и просто, т.е. душевным искусством. Это имеет для тебя и для нас фактическую самоочевидность, нельзя засушивать в себе художника, оставаясь в искусстве (может быть, и можно и даже должно на других путях, но не на этом). Но это совмещение должно иметь и более общее значение, в смысле соотношения духовного и душевного. Часто у нас абстрактно противополагаются духовное и душевное.