— Двоюродные братья? Тети или дяди? Кто-нибудь?
— Никого нет. — Она многозначительно смотрит на меня. — Я совсем одна.
То есть, кто бы ни был настоящим отцом ребенка, он тоже вне игры.
Этот громкий звук – это я скрежещу зубами.
Мама подходит к холодильнику, достает бутылку вина и наполняет мой бокал до краев.
Наступает короткая блаженная тишина, пока я пью вино и представляю в ярких деталях все те ужасные и жестокие вещи, которые я собираюсь сделать с яйцами Ника, когда мы его найдем. Если мы его найдем. Потому что это не само собой разумеющееся. Может, он и мудак, но не дурак.
Если он сбежал из города, чтобы избежать проблем с законом, и оставил свою беременную невесту разбираться с обломками, то в его планы, скорее всего, входило исчезнуть навсегда.
Бросив при этом свою дочь.
Я снова поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Харлоу, и она словно читает мои мысли. Тихо, но со стальной решимостью она произносит: — Скатертью дорога.
— Esatto20! — соглашается моя мама по-итальянски, затем сплевывает на пол, чтобы подчеркнуть свое презрение.
Я бы сказала, что хуже этого месяца быть не могло, но до его окончания еще несколько дней.
— Извини, я отойду на минутку. Я встаю и иду в гостиную, жестом приглашая маму и Харлоу присоединиться ко мне. Когда мы оказываемся вне пределов слышимости, я покорно поворачиваюсь к ним.
— Я уверена, вы уже знаете, что я собираюсь сказать.
Они смотрят друг на друга. Моя мать приподнимает брови. Харлоу пожимает плечами. Мама кладет руку ей на плечо, и Харлоу вздыхает, кивая.
Их безмолвный разговор окончен, и мама поворачивается ко мне.
— Я не собираюсь освобождать комнату для нее. Она спит на диване. — Настаивает Харлоу, — И не носит мою одежду.
— Никто не будет носить чужую одежду. Это временно. Завтра мы найдем ей пристанище.
Мы втроем возвращаемся на кухню и стоим бок о бок перед столом, глядя на трогательную картину, которую представляет собой Бриттани, склонившаяся над своей кружкой и тихо плачущая.
И тут я понимаю, что никогда не стану болотной ведьмой своей мечты. Эта крутая сучка уже превратила бы эту девушку в одноногую козу и зажарила бы ее на вертеле на ужин.
С глубоким осознанием полной нелепости жизни я смотрю на беременную молодую невесту моего бывшего мужа, девушку, которая разрушила мой брак и мой дом, у которой нет здравого смысла, которым Бог наделил даже блоху, и которую Он, очевидно, поставил на моем пути, чтобы испытать мои терпение и внешние границы моего здравомыслия.
Тогда я говорю ей: — Хорошо. Ты можешь остаться здесь на ночь. Утром мы что-нибудь придумаем.
41
СОФИЯ
К тому времени, как я засыпаю, рассвет уже пробивается сквозь задернутые шторы в моей спальне, превращая тени в комнате из угольно-серых в жемчужно-серые. Я отдыхаю всего час или около того, прежде чем зазвенит будильник, приводя меня в сознание с точностью удара кувалдой по черепу.
Я хлопаю по прикроватной тумбочке, пока шум не стихает, а потом лежу, уставившись в потолок, сердце бешено колотится, во рту пересыхает. Мое тело чувствует себя так, словно его переехал грузовик, но мой разум уже прокручивает в голове заявления об увольнении, плачущее лицо Бриттани, исчезновение Ника и тысячи связанных со всем этим последствий.
Я встаю, принимаю душ и одеваюсь движениями зомби. Спускаясь по лестнице, я не успеваю как следует приспособиться к своей новой реальности, как она хлещет меня по лицу.
Бриттани сидит за моим кухонным столом и с довольным видом ест яичницу-болтунью. Напротив нее сидит Харлоу и смотрит на нее из-под опущенных бровей, как кошка, оценивающая нового расшалившегося домашнего щенка. Моя мама стоит у плиты и напевает старинную песню Мадонны «Papa Don’t Preach», песню о незамужней беременной девушке-подростке, которая ищет признания в своем решении оставить ребенка.
— Доброе утро.
Бриттани подпрыгивает, а затем начинает давиться яичницей. Харлоу с надеждой смотрит на нее, прежде чем сдаться и неохотно хлопнуть ее по спине.
— Как раз вовремя! — говорит мама, поворачиваясь со сковородкой в руке. — Я только что приготовила еще яичницы. Садись.
У меня есть два варианта. Я могу либо сорваться с места и сбежать, выбрав, подобно Нику, раствориться в воздухе и никогда больше не показываться на глаза – очень привлекательный вариант, – либо я могу поступить так, как мне велят, и сесть за стол со своей дочерью и ее злой мачехой. Почти злой мачехой.
Нам придется придумать для нее другое прозвище.
Слишком уставшая, чтобы убегать, я сажусь на стул напротив Бриттани и размышляю, не слишком ли рано сейчас, чтобы начинать пить.