— Хорошо. Да, я нервничаю. Мне кажется, все здесь понимают, что я здесь чужая.
Его губ касается лёгкий изгиб, ещё не улыбка, но что-то похожее, и это посылает искру тепла сквозь меня.
— Следуй за мной.
Он ведёт меня в тихий угол с небольшим диваном и креслом. Он садится в кресло, оставляя мне диван — даёт мне пространство, как я понимаю. Небольшая любезность, которой я не ожидала.
— Почему ты нервничаешь? — спрашивает он, как только мы устраиваемся.
— Потому что я никогда раньше этого не делала. Ничего из этого.
— Не поэтому.
Я моргаю, глядя на него.
— Прошу прощения?
— Ты нервничаешь не потому, что ты новичок. Ты нервничаешь, потому что наконец-то делаешь то, чего хотела долгое время. — Его взгляд не дрогнул. — Ты нервничаешь, потому что это то, что ты представляла только в тайне своего разума, а теперь это реально.
Точность его оценки лишает меня дара речи. Я смотрю на свои руки, которые скручиваются у меня на коленях.
— Посмотри на меня, Тесс.
Я делаю это, привлечённая тихим требованием в его голосе.
— Все здесь с чего-то начинали. Разница в том, честна ли ты в отношении того, чего хочешь, или прячешься за тем, чего, как ты думаешь, должна хотеть.
— И чего же я хочу? — вызывающе спрашиваю я, повторяя наш разговор в приложении.
Его глаза темнеют.
— Капитуляции. Но только перед кем-то, кто достоин этого дара.
Дара. Он называет мою тёмную и извращённую фантазию даром. Это заставляет её казаться чем-то драгоценным, особенным. Чем-то, что достойно быть завёрнутым в фольгу с большим бантом. А не чем-то, что нужно прятать в шкафу, запертым под тяжестью такого сильного стыда.
Моё сердце колотится о рёбра.
— И ты думаешь, что ты достоин?
— Я знаю, что достоин. — Никакого высокомерия, просто уверенность. — Вопрос в том, считаешь ли так ты.
— Я пока не уверена, — признаюсь я, мой голос едва слышен на фоне фоновой музыки. — Я не знаю, как это работает.
Кольт слегка наклоняется вперёд, опираясь предплечьями на колени. Расстояние между нами сокращается, хотя он не подвинулся ближе.
— Это работает так, как мы решим. Это первое, что тебе нужно понять.
Я делаю глоток воды из стакана, который бесшумно принёс официант.
— То есть нет никакого... свода правил?
Что-то мелькает на его лице. Возможно, это веселье.
— Есть принципы. Безопасность. Согласие. Уход после, — он внимательно наблюдает за моим лицом. — Но то, что происходит между этими границами, — это то, что мы создаём сами.
— Каковы твои принципы? — Вопрос выскальзывает прежде, чем я успеваю его остановить.
Он не отвечает сразу. Вместо этого он изучает меня с этим тревожным вниманием, словно читает что-то, написанное на моей коже.
— Я считаю, что контроль — это ответственность, а не право, — наконец говорит он. — Я считаю, что боль и удовольствие — это две стороны одной медали. И я считаю, что истинная капитуляция — это самый сокровенный дар, который один человек может преподнести другому.
У меня пересыхает во рту.
— И что бы ты сделал? Если бы мы... сделали следующий шаг?
Его глаза темнеют, и когда он говорит, его голос опускается до такого регистра, что вибрирует во мне.
— Во-первых, я бы изучил твоё тело. Каждый дюйм. Что заставляет тебя вздрагивать, что заставляет тебя таять. — Он не двигается, но я ощущаю тяжесть его слов как физическое прикосновение. — Я бы нашёл те места между удовольствием и болью, где ты живешь наиболее честно.
Тепло расцветает низко в моём животе. Я слегка ёрзаю на диване.
— Я бы научил тебя умолять, — продолжает он, его голос теперь тише, предназначенный только для меня. — Не просто словами, но и телом. Я бы заставил тебя заслужить каждое прикосновение, каждую похвалу.
Я тяжело сглатываю.
— А другие вещи? То, о чём я писала?
Кольт наклоняется ближе, и когда он говорит, его голос едва слышен.
— Я бы назвал тебя именно тем, что ты есть — моей хорошенькой игрушкой. Чем-то, чем я владею, чем-то, что я использую. — Его глаза не отрываются от моих. — Я бы говорил тебе, как отчаянно ты выглядишь, умоляя о вещах, которые заставили бы других женщин ударить меня по лицу. Насколько ты грязная, раз хочешь, чтобы моя рука сжимала твою шею, пока я говорю тебе, какая ты нуждающаяся маленькая шлюха.
У меня перехватывает дыхание. Никто никогда не говорил со мной так — даже в постели, не говоря уже о публичном месте. Эти слова должны бы меня оскорбить. Вместо этого они проникают под кожу, как наркотик.