– Ну как… ты сможешь заранее спланировать переход.
– А мне его нужно планировать?
– Рон, времена изменились, мне ли говорить тебе об этом. Времена больших переходов возвращаются. Я слышал, ты на уроке истории вспоминал о сражении в Эгоспотамах?
Рон хмыкнул.
– Тебя вроде с нами не было, или ты уместился между грудями у миссис Мэтч?
Эйкен сделал вид, что не заметил иронии, и продолжил.
– Эгоспотамы были прекрасны, – Эйкен протянул паузу, вспоминая давно минувшее и прикрывая глаза (вероятно, от удовольствия, – подумал Рон, – с него станется). – Ты знаешь, я не чужд острых ощущений, я люблю свою работу и свою судьбу. Но времена больших переходов требуют – как бы это сказать – другой подготовки. Были ли мы готовы к тем же Эгоспотамам?
– Не говори ерунды, Эйкен. Как можно быть готовым к такому?
– Вот! – Эйкен резко развернулся в сторону Рона. Мимо в некотором отдалении пронесся поезд. Насыпь снова стала молчаливой и словно нарисованной в пейзаже. – Можно, еще как можно. И твоя идея просто гениальна. Я искренне пришел тебя похвалить.
«Какой же душный», – Рон старался не смотреть на Эйкена, – «душный, душный, душный пассажир».
– Меня попросила Дина.
Рон произнес это тихо, но Эйкен услышал.
– Бедная маленькая Дина. С большой толстой грудью.
Рон не шелохнулся, но до белизны сжал кулаки.
– Ты уже пожалел малышку, Ронни? – Эйкен подошел поближе, Рон чувствовал его дыхание на своем плече. – Лучше всего жалеть ее в классической позе, на спине. Тогда она трясется так, что только успевай уворачиваться, чтобы голову грудью не снесла. – Эйкен засмеялся. – Да ладно тебе, Рон, я знаю, ты злишься, – не злись. Я уже был там, в отличие от тебя – беру плату за проезд наперед.
Рон молниеносно развернулся, одним движением схватил Эйкена за руки, оказавшись с ним лицом к лицу. От Эйкена пахло еле-уловимой ноткой лимона и хвоей, словно он все утро лежал в лесном овраге, прогретый солнечными лучами – именно они дают порой такой странный запах, кисло-соленый, у самой кожи… странным образом этот запах нравился Рону и успокаивал. Все же они с Эйкеном были больше похожи, чем хотели сами себе в этом признаваться…
– И что ты сделаешь, Ронни? – Эйкен качнулся, но он даже не пытался толкнуть Рона в ответ или вырваться. Руки напряг, но и только. Рон слышал, как колотится его сердце где-то совсем рядом. – Ну, что ты сделаешь? Ударишь меня? Я это переживу, ударь. Накричишь, назовешь сволочью? Назови – лишь бы ТЕБЕ стало легче. Лишь бы ТЫ наконец вернулся к себе. К нам. Ты думаешь, что если ты надел толстовку и сидишь с ними за одной партой, ты – мальчик Рон Уотерз, такой же, как они? Милый сосед, готовый прийти на помощь. Король вечеринок.
Хватка Рона ослабевала по мере того, как Эйкен «вколачивал» слова в его голову. Безжалостно и даже не повышая голос. Голос Эйкена звучал у Рона внутри.
– Ты можешь сколько угодно злиться и считать меня виновником всех бед, но ты же сам знаешь, что беды происходят без меня. И без тебя. А мы просто прибираем за ними. Тебе нравится Дина? Ок, я не против, – мне она тоже нравилась, я бы и сейчас не прочь, но она – тлен. И станет тленом. Рон, ты не можешь держаться за нее. Ни за кого из них.
Рон отпустил Эйкена и отвернулся, чтобы тот не видел его лица. Легенды гласили, что лицо его иногда выглядит ужасно, особенно – глаза. «Лишь глаза горят неподвижно». Глаза действительно горели, но Рон подозревал, что это из-за подступающих слез. Эйкен расценил его жест иначе, – подошел сзади, положил руки ему на плечи и сказал:
– Харон, Царь Ахерона, спутник Гермеса! Приветствую тебя – я, Акен, владыка Дуата, повелитель Анубиса и распорядитель Осириса. Защитник мертвых никогда не предаст свое ремесло. И так вместе возблагодарим мир живых за его щедрость. И возрадуемся миру мертвых.
Эйкен снял сверкающий нарукавник, под которым темнела татуировка в виде лодки. И прикоснулся ей к руке Рона – там же, где татуировка была у Рона. На миг Рон вскрикнул от ужасающей боли, словно все его внутренности вынули наружу и положили на раскаленную сковородку, – боль была такой сильной, что приобрела оттенок в глазах Рона, почему-то синий. Боль синего цвета залила собой небо и насыпь, Рон на мгновение ослеп синим, а потом все так же внезапно закончилось, как началось.
Рон огляделся: они с Эйкеном сидели в гостиной его дома – буквально день назад тут ходила Дина. Фотографировала его. Эйкен чувствовал себя непринужденно, – надо сказать, это кровавое божество (а по сути, он был, конечно, именно древним кровавым божеством, и даже вид современного подростка не мог обмануть надолго) хорошо обжилось в условиях современной моды и кулинарии: Эйкен съел весь запас тостового хлеба у Рона и бесцеремонно отправился в спальню.