…Лежа в горячей ванне, Рон на какое-то время задремал, сказывалась усталость тела, – проснулся он от резкого звука, как будто кто-то что-то уронил.
– Простите мне мою неловкость… я… дело в том, что очень давно мужчина не принимал ванну в моем доме, – она говорила прямо, и это совершенно сбивало Рона с толку. – Мой муж ушел на фронт в самом начале… до сих пор я считаю его живым. Мне важно, чтобы вы знали. Хотя я и не могу объяснить вам, зачем.
В дверях стояла Агата, держала в руках большое полотенце и смотрела на Рона, смотрела без всякого стеснения, но и без животного любопытства, какое он обычно вызывал в женщинах. Смотрела как на брата, что ли, Рон почувствовал беспокойство.
Не то, чтобы его волновала собственная нагота, но спектакль из правил этикета, который у них с Агатой сам собой разыгрался с момента знакомства, требовал смутиться и уйти с головой под воду. Рон прикинул, что уйти под воду он, конечно, может, но тогда вылезут колени и не дай бог кое-что кроме, – ванна была, мягко говоря, не длинной.
– Мне встать? – Рон вдруг спросил и сам удивился своей наглости. Что ты такое творишь?
Агата хихикнула, протянула полотенце одной рукой и сказала:
– Нет, не стоит, я пока… не готова знать о вас так много, Рональд.
И тихо ушла, как будто останься она еще чуть-чуть, начала бы смеяться в полный голос.
Рон поймал полотенце, макнув край в воду, чертыхнулся и проворно встал из мыльной пены. В иных обстоятельствах он бы нравился себе, но сегодня все шло наперекосяк: прибываешь к умирающей возрастной даме сильно за тридцать, хозяйке большого дома, – а тебя встречает веселая девчонка, которая, судя по всему, не знает о своем смертельном заболевании, у которой вместо куда-то девшегося мужа – огромная глупая собака и запущенный до ужаса дом…
И этой девчонке вообще все равно до пыли, она отпустила всю прислугу (времена такие, что каждый спасается сам), просто закрыла ненужные двери, и, возможно, она так же просто закроет ненужную дверь в собственную смерть?
Рон был выбит из колеи. Привычная схема рушилась на глазах, не работала.
За скромным ужином он сидел напротив Агаты и уже даже с какой-то снисходительной жалостью к себе (к своему аппетиту) поедал третий стейк. Ретривер Фунт уже совершенно его не стеснялся – положил лохматую отмытую голову Рону на колено и просил со стола хоть что-нибудь. Рон спустил ему кусок хлеба, Фунт недовольно фыркнул, но хлеб взял.
– Ребекка всегда так же подкармливала Фунта, он помнит. Поэтому и пришел. Старый прихвостень, – Агата ругала собаку, но как будто и хвалила. Фунт чувствовал и ел с двух концов стола.
– Ребекка?
– Моя дочка, – Агата отошла к окну, принесла кувшин с морсом, поставила на стол. – Ребекка, она пропала десять лет назад, Фунт был еще совсем щенком, это была ее собака, в общем-то.
– А что случилось? Если я могу спросить.
Рон ощущал себя внутри какой-то книги, не иначе.
– Почему же нет, я же сама начала говорить, – Агата села за стол, – Ребекка любила играть в саду, вы видели, какой у нас огромный сад, почти дикий, на северном краю начинается лес. Обычно за Беккой смотрела Плам, наша няня, но в тот день она отвлеклась. Я не знаю почему, но Бекка ушла в сад одна, и когда я позвала ее обедать, никто не ответил. Я стала искать, нашла только ее кружевной носочек, – знаете, да откуда ж вам знать, у вас нет детей, вы сами еще почти ребенок, – такой маленький, как мешочек для табака. У Бекки была маленькая милая ножка.
Агата говорила спокойно, не плакала, словно пересказывала чей-то роман.
– Носочек был у самого дальнего северного края сада. Дальше изгородь и лес. Я столько дней ходила в лесу, звала, заглянула в каждый овраг и под каждое дерево. Иногда мне казалось, что Бекка рядом, – знаете, это мучительное чувство, оно с годами притупляется, но если забыться, настигает тебя как зверь и душит, так вот, мучительное чувство потери. Словно твой ребенок близко, и ты даже чувствуешь его тепло, но он ушел по таким тонким и узким тропкам, что тебе по ним не дойти за ним. Никогда. Это как идти по древесным веткам, – глазу кажется легко, а могут только птицы. Да и то не все.
Рон знал про ветки. В Летополисе по ветвям могли пройти только дети. Агата замолчала и посмотрела в окно.
– Моя боль притупилась, я могу спокойно об этом говорить, Рональд. Чего я хотела бы, так это, наверное, до своей смерти узнать все же, что стало с Беккой. Понимаете, это не праздный интерес, – я знаю, что ее нет в живых. Не просите объяснить, я не смогу, вы сочтете меня сумасшедшей, и вряд ли вы врач по этой части.