Рон покачал головой, как бы говоря, ну невозможный, невозможный Эйкен.
– И она поняла, кто ты?
– Пришлось объяснить. Но в первый раз, мне кажется, она решила, что я просто слетел с катушек. А сегодня она была уже готова. Хотя и боялась.
Эйкен сосредоточенно ходил туда-сюда, меряя двор шагами. Из бассейна к нему робко потянулась тонкая ветка воды, которая словно хотела потрогать его за ногу, но Эйкен, даже не глядя на нее, послал в ответ короткую вспышку, мелкий огонь, – раздалось шипение, пошел пар, ветка воды мгновенно распалась на капли.
– Не подлизывайся, я думаю.
Эйкен еще некоторое время походил вокруг Рона, остановился и посмотрел на него словно впервые. Выглядел он сейчас не таким юным, как обычно. Не тысяча лет, конечно, но много…
– Ты реально сейчас думаешь, убить ее или нет?
Эйкен моргнул от неожиданности.
– Нет, я так уже не думаю.
Вот это «уже», ну да.
– Рон, ты справишься с переходом?
Рон слегка вздрогнул. По его красивому лицу словно прошла трещина, обозначившись мелкими морщинками в уголках рта и глаз. Как по прекрасной античной вазе, чья глазированная поверхность не выдержала хода времени…
– Когда?
Голос Рона был тихим, но Эйкен услышал каждый оттенок звука.
– Завтра. Скорее всего завтра. Мы не знаем точных дат, но…
– …но куда уж дальше, да, я понял.
Рон опустился на траву, ее острые вертикальные язычки, примятые в течение дня, разгибались в произвольном порядке. В детстве Рон любил поздним вечером замереть где-то в наступающих сумерках и наблюдать за травой. Ее нелогичные и такие странные движения напоминали ему священный танец самой природы. Трава остыла, Рон чувствовал это сквозь одежду. Рядом едва слышно сел Эйкен. Они молчали.
– Навещать Агату там… как это?
Рон не повернул к нему головы, но ответил тут же:
– Это больно.
– Каждый раз?
– Каждый раз.
И через небольшую паузу Рон добавил:
– Думаешь о чем-то?
Эйкен не ответил. Вместо этого сказал:
– Если врата Летополиса откроются живым, мертвые придут в мир.
– Я давно слышу эту легенду, но разве она правдива?
– Я бы не хотел проверить, Рон. Поэтому – держим руки при себе, особенно ту, что с ключом.
Они снова замолчали и уже не говорили друг с другом до полной темноты.
…и если бы кто-то мог взглянуть на этот осенний дворик с высоты полета ночной совы, он непременно увидел бы темную фигуру, сжавшуюся у ворот дома Рона со стороны улицы. Вера лежала очень тихо, распластавшись на земле, пока эти двое разговаривали о таких странных вещах. Ей и правда сначала казалось, что они сумасшедшие. Но сразу двое? И таких удивительных красавцев, словно они сбежали с фотосессии в мужской журнал? Такую внешность не носят просто так. Вера как будто раздвоилась: одна ее часть кричала: «беги, это просто маньяки», а вторая… вторая верила.
…если врата Летополиса откроются живым, мертвые придут в мир.
Эти слова продолжали звучать в ушах Веры как хор.
И тогда она наконец обнимет Руни…
Не открывай чужим
В холодные солнечные дни тени делаются резче.
Вентура превращается в городок, словно покрытый татуировками: темные линии несуществующего теневого мира, зеркального миру реальному, формируют карту. И возникает ощущение, что сквозь дома и парковые скамейки, сквозь изгороди и аптеки, сквозь пиццерии и даже сквозь уютную веранду «Барнис» прорастает что-то потустороннее. Другой, тонкий мир, пугающий, неживой, – точнее, с той странной долей жизни, которая только усиливает впечатление от смерти.
Рону всегда нравилась осень.
Она словно была с ним в одной «команде». Команде симпатичных «проводников». Словно давала лицензию на то, чтобы такие, как он (Рон подержал эту мысль в уме, словно льдинку на языке), такие, как он, парни грелись в лучах человеческого солнца… когда вокруг оживало умирание природы (оживание умирания Рон тоже покатал на языке, это его успокаивало). Таким, как он, хотелось тепла, – пусть это тепло было украденным и недолгим. Осень в Вентуре была лучшим временем года для Рона.
Сборы в школу еще никогда за все время не были такими трудными, Рон как будто распадался на части. Он принял душ, стараясь смыть с себя все ощущения прошлого вечера и ночи. Горячая вода на грани выносимого была лучшим средством от всех бед. Красивые с медным оттенком волосы закрутились в тугие кудри. Рон, обнаженный по пояс (его торс был перехвачен небольшим полотенцем в районе ягодиц), рассматривал себя в зеркале. Кудри его бесили, и это чувство слегка и приятно оттеняло грустный пафос осеннего утра.
– Да, мисс Элизабет Беннет, нет, мисс Элизабет Беннет, – Рон скорчил рожу зеркалу и хохотнул.