В душе скребли кошки: вчерашнее появление Веры, – очередное, – лишило его уверенности в том, что он контролирует ситуацию. Неужели эта женщина не успокоится? Вдруг фоном подступила мысль о Дине. Рон буквально не вспоминал о ней до этого момента, – Вера, Эйкен с его молниями и их с Эйкеном разговор после. Дина просто выпала из всех этих переживаний. Милая, добрая Дина. Рон причесал волосы пальцами, ненавидел расчески, и решил сварить себе кофе.
Мысль о том, что Эйкен, – пугающий древний Акен, – мог кого-то любить, показалась Рону травматичной. Он попытался разложить ее: Эйкен, безупречный страж, высший проводник, гораздо более опытный, чем Рон, открывался с неожиданной стороны, – он любил. Сомневаться в этом не было смысла: последний вопрос Эйкена про то, каково Рону навещать Агату в Летополисе, говорил сам за себя. Эйкен спрашивал не просто так. Эйкен знал, что однажды он повторит путь Рона, и поэтому аккуратно – насколько он вообще мог быть аккуратным – спрашивал, как это. Как это будет.
Кофе обжигал, но Рон пил большими глотками. Боль от легкого ожога тоже позволяла чувствовать себя живым.
Эйкен собирался навещать Дину в Летополисе.
Что ж, планы Эйкена – одни из самых точных в мире. Рон снова хохотнул. Ему совсем-совсем не хотелось признаваться себе в том, что он уже, кажется, знал о ближайшем будущем…
Эйкен проснулся рано. Гораздо раньше Дины. Он открыл глаза и какое-то время просто молча смотрел на нее, спящую рядом. Вчерашний вечер столь многое прояснил, столь многое разбил и вернул. Например, Эйкен не мог сам себе поверить, что сегодня проснулся рядом с Диной. Еще более невероятным было то, что Дина была одета, – они не занимались сексом, просто уснули. Возле его дома Дина, как ребенок, попросила его взять ее на руки и отнести в кровать. Она страшно устала. Эйкен ее понимал. Его искала Анна, – события вечера были столь стремительны, что он не успел ей ни перезвонить, ни написать. Правду сказать, он вообще забыл о ней думать, – после случая на старой яблоне.
Эйкен медлил, не шевелясь, старался дотянуть рассвет до дня, – чтобы не пришлось вставать и начинать неизбежное. Дина спала, но по ней, как по песку в ветреный день, пробежали легкие волны, – девушка просыпалась. Она свернулась калачиком, изо рта тянулась тонкая нитка слюны, но даже это не портило ее вид, а наоборот, делало лицо более милым.
– Эй, – Эйкен тихо позвал Дину, прошагав двумя пальцами по одеялу к ее подбородку. – Пора просыпаться. Мы опоздаем в школу.
Дина перевернулась на спину и посмотрела на Эйкена полуприкрытыми глазами:
– Я вчера успела послать сообщение.
– Кому? – Эйкен встревожился, голос выдавал его.
– Бабушке.
– И?..
– Теперь мы вроде как снова вместе?
Дина приподнялась на локтях.
– Если Мина знает, что я у тебя, – а я у тебя, – то мы вместе.
Эйкен засмеялся, запрокидывая голову. Он выглядел потрясающе: никаких утренних отеков, мраморная кожа, разве только волосы лежали не идеально. У него даже изо рта не пахло. Дина смотрела на его губы.
– О чем ты думаешь? – спросил он.
– О том, почему ты такой идеальный. У тебя даже изо рта не воняет, как у всех по утрам. Словно там сдохла кошка.
Эйкен снова засмеялся, но уже громче.
– Поверь, я видел много, – он округлил глаза – мертвых кошек. Но мой рот предназначен кое для чего иного.
Он спешно наклонился и клюнул Дину легким поцелуем в губы.
– У нас осталось времени только одеться и прыгнуть в мою импалу. Поэтому, пожалуйста, не переодевайся при мне. Иначе мы пропустим первый урок.
В голосе Эйкена слышались низкие нотки желания.
– Нет, первые два.
Дина завернулась в одеяло по самый нос и следила за ним глазами: Эйкен быстро оделся, натянув вчерашние брюки и выудив из кучи одежды, разбросанной по комнате, светлый худи. Волосы он расчесал рукой, – они уже немного отросли с последней стрижки, заметила Дина.
Эйкен был невероятно, нет, божественно красив.
– Я божественно красив, я знаю, – он улыбался, – и я жду тебя в машине. Закрой дверь вот этим – он бросил на постель ключи. Дина ловко поймала их. После сна пальцы еще фальшивили и слушались плохо, но ломота и слабость в них были приятны.
Наспех одевшись и даже умывшись, Дина вышла из дома Эйкена со смешанными чувствами. С одной стороны, наступила ясность: Эйкен снова с ней, Анна где-то далеко, впереди последний год учебы. Но, с другой стороны, к этому чувству примешивалась какая-то подводная – если бы Дина была водомеркой – тревога. И она – смутная и не превращаемая в слова – не давала увидеть счастье момента в его полной яркости. Словно эту яркость перевели в ночной режим.