Выбрать главу

Я трезвею на радостях, и мы бредем уже бесцельно, но вместе, беспрестанно дымя ее сигаретами и то обнимаясь, то держась за руки, вызывая шок у всех, реально у всех, кто хоть что-то понимает, хотя таких немного. Бритоголовый и негритянка ВМЕСТЕ. Мне весело с ней, настолько мы разные, но я не могу расслабиться — все время посматриваю по сторонам. Меньше всего мне сейчас хочется встретить кого—нибудь из знакомых.

У нее, конечно, есть трава и, конечно, есть плейер с Бобом Марлеем. И, конечно, вскорости мы уже гуляем, ПОКАЧИВАЯСЬ от сильнейшей укурки, слушаем музыку так: один на ушник у нее, один — у меня. И причем каждый раз, как меня качнет, наушник из уха вылетает, и я каждый раз его пристраиваю обратно.

..Вы никогда не дрались укуренными? Вот и мне до сих пор не доводилось. Не советую, удовольствие — даже Мазоху не понравилось бы, чересчур специфично. Координация — это слово не про меня сейчас, и крутые хуки и свинги, которыми я часами околачивал груши на тренировках, бесполезно рассекают воздух. Твари же, по чьим красным мордам попасть никак не получается, пробивают мою защиту в ста случаях из ста, и отстраненно, как не про себя, я удивляюсь, почему еще на ногах (из упрямства, видимо. Упрямство — доминирующая черта моего характера). Тем более, что трава усиливает чувствительность, и это трахаться в таком состоянии по кайфу, а получать по ребрам, по почкам, по ушам, по уже разбитому носу — из него при каждом движении кровь вылетает брызгами — ОЧЕНЬ неприятно. БОЛЬБОЛЬБОЛЬБОЛЬ.

Один удар проходит мне в челюсть, и почти сразу — второй — по яйцам. Боль становится невыносимой, я срубаюсь на колени, на четвереньки, еще удар по голове, и я с некоторым даже удовлетворением (наконец—то закончилось) отрубаюсь, увидев напоследок, как на асфальт густо и очень—очень часто плюхаются большие капли крови (моей)... Уже не больно.........Темнота.......... Как обычно.... в нокауте.

Джой поймала такси и везет меня, отмудоханного, домой. Сейчас ее волнует только то, как она посмотрит в глаза моей матушке, когда предъявит ей такого сынулю — грязного, окровавленного, пьяного. Я ее утешаю (успокаиваю), что предки далеко. Одновременно я языком провожу по губам и по зубам — все цело, отлично.

Теперь мне становится (очень) унизительно — я НЕ смог защитить сестру от двух пьяных быков. Дополнительной перчинкой в общем обломе изящно смотрится то обстоятельство, что де-факто я впрягся за обезьяну. Интересно, откуда были эти ваньки? Они сто пудов не москвичи, из каких—нибудь Люберец, по ходу. Приехали «В Москву, реально, похулять». Мудаки, блядь, суки! СУКИ! То есть было-то их больше, это я махался с двумя, остальные (очень странно) сидели и смотрели, их человек восемь было. Хотя, наверняка, потом меня уже скопом попинали, когда я упал. ...Мы подошли к сталинской высотке на площади Восстания, и я ломанул отливать, Джой медленно шла через этот маленький скверик с северной стороны башни. И когда я вылез из кустов, застегивая штаны, с опозданием увидел, как сестрицу уже щиплют за задницу. Не прыгнуть было нельзя. Интересно, как это Ватерлоо выглядело со стороны? «Спааайк, ты единственный, кто может так за меня махаться...» Теперь знаю, как. Видимо, достойно! Ну, все, волноваться не за что. Домой, отлеживаться. Завтра похороны. Эх, всего—то надо было — в другую сторону пойти.

Глава 4—б

...Юбилейная, десятая бутылка пива заканчивается, я поднимаюсь и стоя высасываю подряд две сигареты, никак не могу решить, куда мне дальше тронуться. К Баррикадной, налево, или к Маяковке, направо? Ну, блин, проблемы! В конце концов решаюсь ехать домой сразу (вообще, пора сбросить эту офисную сбрую) и поворачиваю к Маяковке, направо.

У «Аквариума» и Сатиры обычный людской муравейник особенно уплотняется, и я «выключаю фары», то есть расфокусирую взгляд, избегаю тем самым удовольствия смотреть на сограждан. Их лица, одежда, фигуры, взгляды становятся некой общей, размазанной на границах зрения кашей. Так не даешь себя зарядить негативом, что они (сограждане) умеют.

Двигаясь в общем потоке, я начинаю третьим глазом сканировать окружение, потому что в голове вдруг зазвенел тоненький звоночек тревоги. Один силуэт выскакивает из общего размытого фона — короткая стрижка, шрам на лбу, летняя спортивная куртка «Адидас», голубые джинсы, кроссовки (тоже «А.»). Куртка расстегнута, под ней видна часть надписи на тишке «...liga...osco...». Тут же, проведя взглядом по толпе, вижу еще: короткая стрижка, рубашка—поло с лавровым веночком (лэйбл такой) на груди, синие джинсы, ботинки — мартинс. А потом я увидел весь моб сразу — стрижки под ноль или короткие ежики на бошках, татуировки, клетчатые рубашки, толстовки Лонсдейл и Амбро, спортивные куртки, на ногах — мартинсы или кроссы.

Дураки те, кто думает, что неонацисты ходят в черной или камуфляжной униформе, в сапогах и исключительно строем под знаменами. То есть такие клоуны тоже имеются, но это клоуны. На клоунов менты тут же выставляет патрули, и никакая акция уже не удастся. Но клоунам и не нужны акции, их кайф — поорать в матюгальник, для боев у них кишка тонка. Политика — дерьмо!

Нормальное хулиганье не хавает политику. Мы городские волки, нас не должно быть видно ни до, ни после акции. Поэтому нас не выпасти в толпе, мы не привлекаем взглядов, и это правильно, так надо. Но для врубного человека заметить моб, в общем, не сложно. И сейчас эта многоголовая гидра проступает в толпе, как загадочная картинка — «найдите десять спрятавшихся зверей». Я уже замечаю знакомые лица и подхожу, протягивая руку:

«Здравствуйте, хулиганы!»

Меня рады видеть, и я тоже рад. Надо же такое забыть: сегодня игра сборной России, дни законного перемирия между враждующими хулиганами. Матч покажут на большом экране на стадионе «Динамо», и огромное количество больших и маленьких мобов, хулиганов от пятнадцати до двадцати пяти, собирается по Москве у центральных станций метро. Сегодня не будет мощных стычек, сегодня пьем пиво, отдыхаем, общаемся. Меня подкалывают нащет моего прикида — «Че, продался капиталу?» и пры, и пры. Я не обижаюсь, мне весело и хорошо. Я знаю, что в параллельной жизни многие из них одеваются так же. Или будут одеваться в ближайшем будущем.

...Наша сгеw— (человек десять) идет по Садовому в сторону Баррикадной. Мы хитрые — поедем к стадиону, минуя ментовские кордоны, через Полежаевскую — Сокол. Этот замороченный план придумал я, очень хочется заскочить домой, переодеться. А так мы как раз мой дом проедем. Ловко затеяно. Нам весело, мы пьем пиво — бутылку за бутылкой, гогочем гиенами, задираем прохожих — «Банда гуляет!» Навстречу идет ниггер. Очень смешная картина — побелевший ниггер! Больше всего на свете ему сейчас хочется убежать (уж ниггеры-то, и чурбаны, и всякая другая нечисть знает, ЧТО означает компания московских ребят в одежде английского рабочего класса), но бежать некуда — слева поток машин, справа — стена дома.

Предвкушая веселье, парни даже притихают. Давно Я никого не уродовал. Я бросаю в обезьяну бутылку пива, но не со всей дури, а так, что обезьяна как раз ловко ее ловит обеими руками перед грудью. И как раз подставляет свое ухо под удар с левого рычага (ну и классная же у меня растяжка). Я даже слышу хруст ушной раковины. Обезьяна смешно дергает головой и отпрыгивает на полшага назад, поднимая руки к морде, готовясь защитить ее от следующих ударов. Б этом его главная ошибка — надо было сразу ложиться и принимать гуманитарную помощь от белых людей молча или бросаться под машину, тогда, может быть, и остался бы живой. А так он провоцирует свою собственную гибель — стоит в боксерской стойке и смотрит (какой храбрый!) на меня. Нечего глядеть, полудурок! Мой товарищ, идущий, справа, изящно передергивает ногами и впечатывает своим говнодавом прямо по яйцам храброй обезьяне. Ниггер ойкает и сгибается, снова подставляясь прямо мне под прямой удар пыром, с рычага! Я бью (брызгает на удивление красная, как и у людей, кровь), и обезьяна падает, рукой напарываясь на осколки бутылки, а я делаю шаг в сторону и, словно продолжая неспешную прогулку, нацеливаюсь зайти в магазин за новым пивом. За спиной раздаются пыхи и хрусты — хана ниггеру...