Заскрипела тяжелая дверь, кто-то зашел в подъезд, поиграл ключами в замке почтового ящика, затем смачно высморкался и, оставив за собой шлейф из пота и дешевого одеколона, проследовал мимо Марка к лифту, щелкнул кнопкой вызова.
- Помочь? - услышал желанное писатель и, не слишком раздумывая, поднявшись с коробки, ответил: «Буду очень признателен».
6
Железная камера, лязгнув плохо смазанным механизмом, остановилась на шестнадцатом этаже старого панельного дома, в котором писатель снимал неприлично большую квартиру, и нехотя выпустила на волю двух тяжелых мужчин и их не менее тяжелую ношу.
Отказавшись от предложенных денег, сосед попросил глоток-другой воды, дотолкал посылку до кабинета и исчез, как исчезают случайные благородные попутчики: безмолвно пожав на прощание протянутую сухую ладонь.
Марк расстегнул рубашку, показав зеркалу в прихожей ворот несвежей растянутой футболки, в кухне же достал из холодильника прохладный ароматный лимон, нарезанный светящимися дольками, кругляшок ливерной колбасы, сырный треугольник, и, внезапно вспомнив, что так и не закончил прерванный звонком в дверь разговор, извлек из заднего кармана джинсовых брюк телефон и набрал последний из списка принятых номер.
- Однако, - нехотя ответили в ту секунду, когда Марк занес палец над клавишей «сброс», - ты в курсе, что я не привык ждать.
- Извини, Володь, тут такой бардак: коробки, посыльные, соседи... Я вот что сказать хотел...
- Зашибись, - голос зазвучал громче, - то есть соседи тебе важнее...
- Володька, - рассмеялся Марк, - ты сейчас похож на ревнивую бабу. Погоди, я себе коньячку плесну.
Гортань, а затем и душу затянуло сладкой пленкой алкоголя, слегка заплело язык. Телефонная трубка выплюнула пару ругательств и замолчала. Писатель сел на подоконник и посмотрел вниз, туда, где узорчатой шкуркой змеи меж деревьев петляло, заляпанное разноцветными прелыми листьями клена, асфальтовое полотно.
- У меня нет вдохновения, - еле слышно произнес Марк и ткнулся лбом в стекло.
- Ты ничего не написал? - спросила трубка.
- Нет.
- И когда? Я жду книгу.
- У вдохновения бывает два крылаааа, - пропел Марк и рассмеялся. - Оно не продается!
- Зато покупается.
- Сколь долго Марк Штейн будет писать за владельца заводов, чего-то там и пароходов?
- Закончил? - прошипела трубка.
- Погодиии, - алкоголь тянул писателя за язык.
- У тебя есть две недели, - прозвучало на другом конце провода. - Сдаешь рукопись, и мы расходимся.
Марк громко сглотнул.
- Володь, - улыбнулся он, - ну какие две недели? Шутишь что ли?
- Повторить? - сухо ответили на том конце.
- Нет, пожалуй, - Марк облизнул сухие губы.
- Не будет работы, не будет и заботы, - захохотал грубый мужской голос. - Это я сейчас сочинил. Зашибись?
Марк осторожно поставил бокал на картонный кружок.
- А если ты вдруг решишь сбежать, - смех резко оборвался, и в трубку снова зашипели, - я тебя из-под земли достану и все руки переломаю. Хотя... Погоди... Я тут придумал кое-что.
Писатель медленно сполз с подоконника на пол и замер.
- Я тебе сначала палец отрежу. Зашибись? Первый сам выберешь. А потом - следующий и еще один. И то-олько тогда, когда из десяти останется парочка, я. нахрен. оборву. тебе. все. руки! Ты меня понял?! - голос сорвался на визг. - Ты меня понял, c-сука?!
- Т-та, - выдавил из себя Марк.
- Я тебя не слышу! - закричала трубка.
- Д-да, - судорожно сглотнув, поправил себя писатель и выключил телефон.
7
Это был самый обычный конверт, один из тех, которые продаются вместе с открытками. Без подписи, без марки и обратного адреса. Писатель нашел его в коробке под хрустким пенопластом.
«Поздравляем вас с приобретением механического устройства, пишущей машины компании «Ундервуд»», - говорил плотный белый квадратик. «И вам спасибо», -Марк сунул карточку обратно в конверт. Покрутил в пальцах, скомкал и бросил на пол тут же, в кабинете. Завтра должна была прийти домработница: уберет.
После неприятного разговора нестерпимо хотелось курить и открыть еще одну бутылку.
Вспомнилось, как совсем недавно, вот только три или четыре месяца назад, заглянули в бар после разговора о новой книге. Володя гоготал и тряс чьим-то зубом на веревочке, телка в узком, похожем на чулок, сетчатом платье лезла на колени, заказывали водку, языками снимали туман с пузатых графинов, ели, цапая руками крымский лук и черный, в крапинках тмина, хлеб.
А потом хотелось, чтобы вот так: в блестящих чулках с подвязками, с длинным гладким мундштуком, и эдак, чтобы она горничная с метелкой из ярких розовых перьев, и чтобы швырнуть в воздух деньги, а она хохочет, хохочет, падает навзничь на диван, на пол, на стол, и опять смех, жаркие пальцы, вино.