― Так не хочется расставаться. Может быть, разрешите зайти к вам, взглянуть, как живете?
Радость обожгла меня.
― Конечно, заходите, но живу, предупреждаю, неважно. Комнатушка маленькая! Но уж какая есть.
Поднялись на четвертый этаж; я тихо открыла входную дверь, мы быстро прошли переднюю, и, не зажигая света, на ощупь, я повернула ключ в замке. К счастью, никого не встретили ― не дай боже попасть к нашим соседкам на язык!
Прошло уже немало времени с нашего обеда, и я, понимая это, помчалась на кухню, поставила на газ чайник, а вернувшись, стала готовить закуску. Иван Васильевич, ничего не говоря, с какой-то милой улыбкой наблюдал за моими хлопотами, потом рассматривал уцелевшие книги. И вдруг сел за пианино:
― Можно поиграть?
― Да, конечно, еще не поздно! Только негромко.
Он сыграл «Амурские волны», «Молчи, грусть, молчи».
― Вы учились?
― Нет, я самоучка. Играл на баяне, на скрипке, на гитаре, мандолине, и немного бренчу на пианино.
― Какой же вы молодец! Самоучкой и на стольких инструментах! Почему же не посвятили себя музыке?
― К сожалению, всегда не хватало времени, чтобы заняться музыкой всерьез. Физика, знаете ли... ― Иван Васильевич улыбнулся, ― девица очень ревнивая!
Мы болтали, легко переходя от одной темы к другой, как вдруг он, взглянув на часы, ахнул. Комендантский час, оказывается, давно наступил.
― Ну, ничего, как-нибудь проберусь на Никитскую, ― заторопился Иван Васильевич, хватая шинель.
― Ну, зачем же рисковать, у Никитских ворот всегда стоит патруль, а другого пути нет, ― остановила я его.
― Но... как же мы будем? ― он в недоумении окинул взглядом узкую, длинную комнату, заставленную мебелью так, что пройти можно было только одному человеку.
― Не бойтесь, ― нашлась я. ― Можно просто посидеть, поболтать до утра, а если не выдержим ― разложим тахту. Когда возвращалась из эвакуации, пришлось приютить ехавших со мной в поезде солдат. На вокзале была давка, им до утра некуда было деться, и моя тахта, представьте себе, приютила всех четверых! А я переночевала у соседки. Можно сделать и так!
В ЦК работа начиналась с 9 часов и заканчивалась порой за полночь. И завтра предстоял большой рабочий день. А мы продолжали болтать. Уже близилось утро, когда я, наконец, спохватилась:
― И все же перед работой вам надо хоть ненадолго прилечь! Вы очень устали!
― Стыдно сознаться, но после голодовки на Волховском фронте стал «слабаком». Про таких еще говорят ― «дистрофик». Так что вы уж меня простите!
― Ну, что вы, какие тут могут быть претензии. Это я вас уморила своими историями.
― Нет, вы чудесная рассказчица, и я готов вас слушать бесконечно!
― А вы чудесный слушатель, —вернула я комплимент. ― Однако ложитесь спать, ― приказала я, застилая простыней тахту.
― Но как же вы? ― удивился он.
― А я посижу на стуле, это для меня пустяки.
― Но вы же говорили, что тахта раскладывается? ― изумился Иван Васильевич. ― Что на ней четверо солдат могли улечься! Говорили?
― Говорила, ― созналась я, ― Но, может быть, лучше и удобнее ее не раскладывать?
― Вы что, меня боитесь?
― Нет, что вы. Я вас ни капли не боюсь!
― Так давайте действовать! ― решительно заявил Иван Васильевич.
Мы разложили тахту. Я сделала две постели ― одну у стены, другую с краю ― между ними оставался основательный промежуток.
К стене лег Иван Васильевич. Я потушила свет и, переодевшись в халат, прилегла на свой край.
Иван Васильевич лежал тихо, не шевелясь, но я чувствовала, что он не спит. Вдруг мы дружно расхохотались.
― Ты не спишь? ― спросил он, перейдя на «ты».
― Нет, не сплю.
И мы опять надолго замолчали.
Я закрыла глаза и, может быть, даже задремала, когда вдруг почувствовала прикосновение к своей груди. Все задрожало во мне. Остатки рассудка требовали, чтоб я сбросила «коварную» руку, но сделать это ― было выше моих сил. Я лежала неподвижно, продолжая «спать», испытывая такое наслаждение, которого никогда прежде не знала. Ваня осторожно ласкал то одну, то другую мою грудь, затем откинул наши одеяла и, прижавшись ко мне всем телом, начал страстно целовать ― всю, всю от лица до ног. Я оставалась неподвижной и позволяла делать ему все, что заблагорассудится. Мне было так хорошо, что совсем не хотелось двигаться, только бы не кончались эти поцелуи и объятья...
Моя пассивность испугала Ваню:
― Ты обиделась? Прости! Но я так люблю тебя, что не в силах был сдержаться!
― Нет, что ты, ― прошептала я. ― Мне очень хорошо с тобой!