— Куда ее? — спросил он так же равнодушно, как если бы спрашивал о месте для старой мебели.
Тот лишь пожал плечами. — Обычная камера? Карцер?
— Нет. Саманта хотела любви и внимания — она их получит. На три дня отдать стражникам, пусть развлекаются, не убивать. Если выживет — в камеру к «потерявшим лик». Пускай попробует понравиться им.
У меня похолодела кровь. «Потерявшие лик»... Оборотни, навсегда застрявшие в уродливой форме между зверем и человеком, лишенные памяти и разума, одержимые лишь звериной яростью. Услышав приговор, служанка издала душераздирающий, нечеловеческий вопль, в котором был весь ужас предстоящей участи.
Мое сердце бешено колотилось. Я сделала шаг назад, потом еще один, надеясь раствориться в тени, уйти, забыть, будто меня здесь не было.
— Нелли Фереск? — раздался вдруг спокойный, четкий голос Смотрителя. Он повернул ко мне голову, и его глаза сузились в щелочки. — Вы все еще здесь?
Князь медленно обернулся. Его взгляд, еще полный ярости, теперь устремился на меня.
Черт. Черт! Я застыла на месте, как кролик перед удавом.
— Князь, это та самая девушка, что приходила по поводу своего брата. Того самого воришки, — смотритель произнес это с легкой, язвительной улыбкой.
Князь поморщился, будто вспоминая что-то неприятное. — Кошелёк... А, да. Помню. Ну? Чего надо?
Горло пересохло. — Я... я хотела бы узнать, можно ли выкупить моего брата, — мой голос сорвался на шепот. В ушах все еще стоял вой служанки.
Князь внимательно, изучающе посмотрел на меня. Смерил взглядом мой поношенный платок, выцветшее платье, стоптанные башмаки.
— Пять тысяч лин и он свободен, — произнес он спокойно и четко, глядя прямо мне в глаза.
У меня перехватило дыхание. — Но... но это же... в пять раз больше, чем он украл! — прохрипела я. Пять тысяч лин. На эти деньги можно было купить целый дом в хорошем районе. У нас не было таких денег. Никогда.
— Нет суммы? — он ухмыльнулся. В его улыбке не было ни капли тепла. — Что ж, тогда есть другой вариант. Год работы у меня в поместье. Заменишь ту... мусорную девку, — он брезгливо кивнул в сторону рыдающей Саманты. — Устроишь меня своей работой — отпущу брата через месяц. Провинишься хоть в чем-то малом — твой срок удвоится. Его срок — тоже.
Мир вокруг поплыл. Год без права на ошибку. Сердце бешено стучало, предупреждая об опасности, но где-то глубоко внутри, под слоем страха, шевельнулась стальная полоска решимости. За Арчи. За маму. За наш сломанный, но такой родной дом.
Я выпрямила спину и подняла подбородок, глядя ему в глаза. Страх никуда не делся, но его теперь было не видно.
— Хорошо. Я согласна.
Ставьте оценки, мне будет очень приятно!
2. Время перемен
Когда я пришла домой и рассказала матери о своём решении, ее лицо побледнело. Глаза сразу наполнились слезами, которые она тут же попыталась смахнуть краем фартука, но они текли с упрямым постоянством.
— Нет, только не это... Нелли, что же ты наделала... — ее голос дрожал, переходя в шепот. — Год... Целый год у этого...
Она не договорила, схватившись за сердце. Мне снова пришлось заваривать успокаивающий чай из ромашки и мяты, который всегда стоял на полке. Пока вода закипала, я тихо положила руку ей на лоб, позволив крошечной струйке энергии — бледной, едва теплой — просочиться в ее сознание. Простой блок на панические мысли, чтобы тревога не разорвала ее изнутри. Мама еще не знала о моих скромных способностях к целительству, доставшихся мне, видимо, от неизвестного отца. И я не собиралась раскрывать этого, пусть думает, что это действие трав. Магию, особенно прикладную, она боялась и не жаловала, считая делом темным и неестественным.
— Ма, это всего лишь год, — я сказала, стараясь, чтобы голос звучал твердо, и взяла ее иссохшую, испещренную прожилками руку в свои. — Всего месяц — и Арчи будет здесь, с тобой. Разве это не лучшая сделка?
— Год в логове волка... а что будет через месяц? Кто его знает, брата твоего... Может, и не выпустят...
— Выпустят, — я постаралась вложить в слово всю свою уверенность, которой не чувствовала. — А теперь у тебя есть повод написать тете Зиме, предложить ей переехать к нам. Вдвоем вам будет и веселее, и спокойнее.
— Переехать... — мама мотнула головой, слабо улыбнувшись. — Так не хочется тебя отпускать, дочка... Тем более в такую даль...
— Деревня всего в двух часах езды, — успокоила я ее, хотя сама мысль о поместье, втиснутом между мрачными лесами и подступающими горами, заставляла сжиматься сердце. — У меня будут выходные, обещаю, буду приезжать при первой возможности.