Вся спина заново родившегося была засыпана битым стеклом — на ёлке раскачивались одни лишь отбитые бутылочные горлышки. На деревце не осталось ни одной целой бутылки, кроме того, многие другие ветви были также перебиты пулями и болтались на одном честном слове.
— А чё он так долго вешал? — извинился Фёдор, имея в виду случайность происшедшего выстрела из-за своих уставших рук. Но его, как и водится в таких ситуациях, поняли по-другому.
«Во псих…» — прошептал кто-то.
— Помогите Поршню, — сказал Турист, беря из рук Сивцова орудие устрашения. — Ну ты даёшь, Быня. Не боялся в него попасть? Хотя, с такой стрельбой, — он оглянулся на многострадальную ёлочку, — можно не волноваться: попадёшь туда, куда хочешь. Здорово, Быня, просто высший класс! — он восхищённо прицокнул языком. — Возьмёшь в ученики?
— Возьму, — легкомысленно пообещал самый меткий ковбой к западу от Миссисипи. Он уже отошёл от потрясения и радовался, что так здорово выдержал неожиданное испытание.
— Только Поршня ты, конечно, зря так перепугал, — вздохнул будущий ученик. — Парень сейчас неделю под себя делать будет.
— А чё он так долго вешал? — упёрся Сивцов. — Вешает и вешает, вешает и вешает… Я ждал-ждал, ждал-ждал, ну и…
— Понятно, — вздохнул Турист. — Пошли, возвращаться пора, да и холодает, похоже…
Когда все снова сидели за столом у камина, через холл под руки провели Поршня. Он пускал слюни и улыбался. Ему дали с собой бутылку коньяка и отправили спать. Когда Фёдор вновь увидел свою недавнюю жертву, ему стало ужасно неудобно за то, что он так напугал неплохого, в принципе, парня. Чтобы как-то отвлечься от мук совести, Сивцов набросился на отбивную, лежавшую перед ним на тарелке, и стал яростно терзать её ножом, бубня при этом: «Вешает и вешает, вешает и вешает…» Услышав этот грозный сивцовский клич, соседи по столу втянули головы в плечи и тоже уткнулись носами в тарелки.
Фёдора больше не пытали по поводу штурма спецназом папановской квартиры — верили, что такой человек не то что какого-то майора Сомова, самого господа бога оглушить может, и ничего ему за это не будет — весовые категории не те. Поэтому разговаривали, в основном, на отвлечённые темы: о том, как по-детски засыпался на очередном, совсем несложном деле Толя-Троллейбус; сколько анаши минимум надо выкурить на пятерых, чтобы всех пятерых «реально торкнуло», и даже — почему все женщины в правительстве Российской Федерации какие-то ненормальные и кто их таких выбирал.
После этой злободневной сатиры все заспорили, кто же на самом деле отец Хакамады: половина уверенно утверждала, что он, судя по фамилии, японец, другая же половина насмерть стояла за южного корейца, ссылаясь на газету «Жёлтые страницы Алапаевска». Едва не дошло до драки с поножовщиной, но тут вмешался Сивцов.
— Мамымеец, — произнёс он с набитым ртом.
— Что? — как можно вежливее переспросил Грабля.
— Адыгеец, — прожевав, ответил Фёдор. — Отец её. Я точно знаю.
Спорить не рискнули. Даже Чибис, сам адыгеец по национальности, промолчал, хотя наверняка знал, что фамилия «Хакамада» крайне редко встречается на территории республики Адыгея.
Наконец, истопилась баня. Сивцову торжественно поднесли новый, в упаковке, роскошный махровый халат. Где-то далеко, за полторы тысячи километров отсюда, несчастный Ефим Бабурин в очередной раз лопнул от зависти.
Фёдора повели в баню.
Баня поразила Сивцова своими размерами: там можно было жить не хуже, чем в самом доме. Там был бассейн, джакузи, а также «сухая» и «мокрая» парные. Но больше всего воображение Фёдора поразил бильярдный стол, стоявший в огромном предбаннике.
— Вот! — торжествующе заорал Сивцов. — Вот! У Папы в квартире один в один такой бильярд был. Я им дверь закрывал, а майор Сомов потом взорвал его! Говорил я вам, черти, говорил, а вы не верили! — Сивцов грозным глазом оглядел потупившихся «чертей» и неожиданно предложил: — Ну? Кто против меня ?
Фёдор играл со всеми по очереди, потому что отказаться не посмел никто. Бильярд был американский, для игры в так называемый «пул», но Сивцов, естественно, об этом даже не подозревал. Он бил все шары подряд: сплошные, полосатые, чёрные и белые, радуясь при этом, что хозяин заказал для себя в бильярдной фирме такие хорошие, широкие лузы. Никто его не только не поправлял, но даже наоборот: все старательно делали вид, что Быня — ас в этой сложной игре и куда уж им-то с ним тягаться. «Проиграв» очередную партию, истязаемые, облегчённо вздохнув, шли в парилку.