Лицо генерала было непроницаемо.
— Что вы имеете в виду, Андрей Иванович?
«Вы» было произнесено с подчеркнутой ясностью.
— Мне однажды довелось быть в монархической Швеции. Так вот там за две недели ко мне ни разу не приставала ни их полиция, ни госбезопасность. Несмотря на то, что я выраженное славянское лицо. Здесь, в Москве, в столице всех демократий, спецслужбы пасут и трясут меня почем зря. Это что, таков порядок?
Генерал усмехнулся:
— Видите ли, вы попали в переплет по своей вине…
— Господин генерал…
— Товарищ генерал, — аккуратно подсказал Травин. — Так будет точнее и лучше.
— Не будет, — Андрей упрямо мотнул головой. — Меня вытащили из постели, схватили, приволокли в Москву, не дали побриться, не позволили позавтракать, а теперь считают, что я буду называть здесь кого-то товарищами…
Травин не полез в бутылку, не вспузырился. Был он человек гибкий и остроумный и на жизнь смотрел трезво, прекрасно понимая, почему до сих пор кое-кого бросает в дрожь, когда они узнают, где он служит.
— Простите, Андрей Иванович! — Травин хлопнул обеими ладонями по столу. — Простите великодушно! Давайте все начнем с чистого листа. — Он повернулся к двери, которая вела в соседнюю комнату и громко сказал: — Лидочка, будьте добры! Гостю чаю и бутерброды. Мне — кофе.
Заговорщицки посмотрел на Андрея:
— Признаюсь честно, кроме бутербродов здесь ничего нет. Зато бутерброды у Лидочки — вы увидите… Вам с чем? С копченой колбасой, с вареной, с сыром или брынзой?
— Спасибо, все равно, товарищ генерал.
— Ладно тебе, Назаров. Я Иван Артемьевич.
Чай оказался удивительно вкусным, бутерброды — свежими. Андрей не ставил целью показаться воспитанным и съел все, что было предложено.
— Еще? — спросил Травин.
— В другой раз.
— Тогда я продолжу. На чем мы остановились?
— На вопросе об Ульген-Сае.
— Точно. Нам нужно разобраться…
— В чем?
— Вдруг твое сообщение — провокация?
Андрей покрутил головой, внимательно разглядывая кабинет Травина. Посмотрел на темно-вишневые деревянные панели стен, на монументальный книжный шкаф с зеркальными стеклами, на бронзовый бюстик Дзержинского на углу стола и с невинным видом спросил:
— Интересно, при Ежове здесь тоже трясли провокаторов?
Травин на мгновение онемел от такого нахальства. Чего-чего, а подобного вопроса он не ожидал. Обычно, попадая в эти стены, даже ни в чем не повинный человек испытывал стресс и не смел идти на обострение отношений с тем, кто его сюда вызвал. Но спускать выпад не хотелось:
— Представьте, как-то не интересовался. Но вы подсказали интересную мысль. Я постараюсь выяснить.
Произнося эти слова, Травин лукавил. Он прекрасно знал историю кабинета, в котором последовательно работали несколько заместителей Берии. Только один из них умер своей смертью. Другого расстреляли, третий покончил с собой. Мрачная история у темно-вишневых панелей, но не рассказывать же ее человеку с улицы.
— Значит, вы хотите увидеть во мне провокатора? — Андрей вернулся к прерванному разговору о главном. — Скажите, я очень похож на дурака?
— Дураки не всегда похожи на дураков. К чему этот вопрос?
— К тому, что только дурак может приехать в Москву и залепить здесь туфту, в надежде, что ее проглотят. Я о вашем ведомстве более высокого мнения.
— Хорошо, Назаров, примем этот аргумент за основу. Делаю допуск: вас подставили. Откуда вы узнали правду? Откуда?
— Эти люди наняли меня буровым мастером.
— Они вам так и сказали: господин Назаров, будем искать ядерное устройство?
— Нет, но те, кто со мной вели разговоры, далеко не глупые люди. Они своих истинных целей не открывали. Говорили, что собираются искать сокровища Тимура.
— Так, Тимур и его команда. Как же вы узнали правду об их намерениях?
— Случайно.
— Дезинформацию чаще всего так и подкидывают: случайно. Заранее продумываются детали: где, когда, кому и в какой форме толкнуть ложные сведения. И чем случайней все это выглядит, тем больше доверия к тому, кто сообщит об этом.
— Я представляю.
— Так помогите мне оценить обстоятельства, при которых все произошло.
Андрей подробно рассказал о вечере, когда в саду в поисках выпивки появился мулла Хаджи Ага. И о разговоре, который потом состоялся.
— У вас не возникло чувства, — спросил Травин, — что вам не просто по пьянке, а умышленно дают наводку?
— Возникло.
— Почему же вы поверили этому мулле?
— По двум причинам. Хаджи Ага по своему положению в том мире фигура влиятельная. Использовать его для банальной дезинформации вряд ли кто-то решится. Он с тревогою делился тем, что точно знал. Затем его тон. Откровенный и озабоченный. Насколько я знаю, Хаджи Ага не исламский экстремист. И мне показалось, что разговор он затеял, чтобы заставить меня отказаться от участия в этих поисках меча Аллаха.
— И все?
— Нет, не все. Они мне еще дали просмотреть целую кипу космических фотоснимков местности. Координаты на всех были сняты. Только рельеф. Но у меня есть память. Я запомнил характерные черты рельефа и потом на карте нашел снятые участки. Это был Ульген-Сай, о котором вы спрашивали. И потом, если честно, у меня сомнение. Зачем им подобная провокация?
— Почему им? Часто люди даже не знают, в чьих интересах их заставляют играть опасные игры. А провокация легко вписывается в обстановку. Представьте, кому-то хотелось, чтобы, узнав изложенные вами факты, мы всполошились, пошли на необдуманные шаги, предприняли силовые действия, испортили отношения с Казахстаном, со странами Средней Азии.
Андрей подумал, помолчал, оценивая услышанное. Согласился:
— Как версия, такое возможно.
— Вот видите, сколь серьезной может оказаться ошибка в оценке вашего сообщения.
— Однако экспериментальный ядерный заряд существует. Так?
— В этом и соль вопроса. Существует. И раз о нем стало известно, кто-то может попытаться им завладеть.
— Не может попытаться, а уже пытаются.
— Это и надо выяснить. Сделать это при нынешнем положении вещей крайне трудно. Поэтому я надеюсь на вашу помощь, Андрей Иванович. Вам, как патриоту…
— А этого вот не надо. Я не патриот. И в игры, где делают ставку на патриотизм, играть не намерен.
По тому, как вытянулось лицо генерала, как застыли в удивлении его глаза, Андрей понял: его ответ оказался полной неожиданностью для Травина, в лексиконе которого слово «патриот» было весьма ходовым.
Выдержав паузу, генерал спросил:
— Только серьезно, Назаров, вы и в самом деле не считаете себя патриотом? А почему?
— Тогда вопрос, Иван Артемьевич. Как бы вы определили слово «патриот»?
— Чего тут определять? Со школы известно. Патриот это тот, кто любит родину. Кто готов за нее на жертвы, на подвиг.
— Тогда вопрос: какую страну мне любить? Я родился в Узбекистане.
— Ты русский. Твоя родина — Россия.
— Ни хрена себе логика! Только руководствуйтесь ею сами. Я хочу и потому имею право считать себя патриотом той земли, где мне будет хорошо жить, где у меня будет дом, работа, деньги, гражданские права. Именно это место я буду защищать. Здесь у вас патриотами должны быть олигархи, которых наплодила система. Им хорошо, пусть защищают и берегут страну сами. Как это делали в царское время дворяне. Именно они становились офицерами и вели солдат на любого супостата. Я — пас.
— Значит, Андрей Иванович, вы считаете Кутузова, ну или Багратиона патриотами?
— Не сомневаюсь в этом. У них было все: собственные имения, крепостные, они имели дворянские звания, привилегии и боролись за то, чтобы все это сохранить за собой.
— А те простые солдаты, которых Кутузов вел на Наполеона? Они что, не патриоты?
— По большому счету — нет.
— Тогда за что они дрались?
— Объективно за то, чтобы оставаться крепостными того же Кутузова или Багратиона. Иного выбора у них не было. Их забрили в солдаты из крепостных. Десять-двадцать лет учили ремеслу убивать. Учили не только словом, но и батогом. Вы же слыхали о шпицрутенах… Так что солдатики дрались и за то, чтобы их по-прежнему продолжали бить командиры. По морде, по спине…