— Найди, — посоветовал Брюс сквозь зубы. — Иначе она отрубит мне голову.
Лихо свистнул меч, вонзившись сгоряча в половицу. Дряхлое дерево с готовностью заглотило лезвие, но не сразу отдало обратно. Воспользовавшись заминкой, Брюс кинулся на Элию.
— Не делай ей больно! — Дьенк метнулся между ними.
Тянущим холодом вновь овеяло разгоряченные лица. Стало зябко.
— Я помню!! — Выражение лица сунувшегося навстречу Дьенка пугало посильнее выщербленного лезвия старого меча. — Я теперь помню… Самое худшее из того, что случилось… Предательство!!
Что там успела заметить Элия — не разгадать. Но она шарахнулась в дальний угол. Меч так и остался косо торчать из половицы.
Брюс тяжело задышал. Чужое видение когтями вцепилось в сознание, не стряхнуть.
…Полоскались потрепанные, в пятнах копоти и в бахроме лоскутов, знамена. Белое раскаленное небо усеяно точками боевых птиц и рыб. Упруго ворочается тугой смерч на привязи, кружа вокруг исполинской, изначально синей, но от солнца выцветшей и истончившейся водяной арки…
В ушах отзвуки голосов: «…ты не знаешь удержу. Ты обезумел после ее измены… Тебя страшатся соратники, ты ведешь всех на верную гибель…»
Через прорези железного шлема бьет белый свет и толком не разглядеть лица собеседника. Тот, кажется, нагнул голову… Но вот взвивается, крича:
«Это ваша вина! Вы мечетесь, сомневаетесь, тогда как враг…»
«Враг не так заботит нас, как ты во власти отчаяния… Левиафан в ярости и то более рассудителен… Остановись!»
«Вы предали меня!»
«Ты предал нас, когда повел людей на смерть, забыв о клятве, подчиняясь своей обиде… Мы уходим…»
«Изменники!»…
Брюс тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Проморгался — слепящий свет пустыни зажег веки изнутри красным. Сумеречная комната стала непроглядной.
— Это… — он с силой потер глаза. — Это было давно и не с тобой.
— Я, видно, проклят тоже. Обречен быть предателем снова и снова… Или быть преданным… Гнев повелевал моими поступками и тогда, и сейчас… Гнев и жадность. Желание во что бы то ни стало получить свое.
— Ты же сам говорил, что не все, что ты помнишь — это твое прошлое. Или ты вообразил себя магом-полководцем? — Брюс не хотел, но невольно подпустил в голос легкого пренебрежения. И в самом деле, лопоухий Дьенк нимало не походил на сколько-нибудь значимую фигуру. — Вокруг Руин было полно мертвецов подостойнее…
Дьенк не заметил обиды. Повел плечами, уныло вздохнув:
— Не имеет значения. Раз этот эпизод всплыл в памяти, значит, он созвучен мне… А какая разница, малое или большое предательство?
— Обошлось же…
— Это еще не все! Есть поступок хуже этого… Погоня… Ее тоже не было… Это все я.
— Ты гнался за нами?
— Нет… Я внушил вам… в первую очередь тебе, что за вами гонятся, что они уже близко. В поселке возле трещины. А они отстали еще там, возле Гранигора. Я не хотел, чтобы ты бросил Элию… Ей без твоей помощи не дойти до Башни.
— Какая всесокрушающая забота…
— Я… — Он глубоко вздохнул отсутствующими легкими. — Это забота не совсем об Элии… То есть не только о ней. Мне обязательно нужно попасть к магу. Чтобы вспомнить, кто я такой… Чтобы я смог глянуть ей в глаза не как безвестная тень… Я жалкий эгоист.
— Это точно.
— А еще я…
— Слушай, может быть, уже достаточно откровений? — процедил Брюс, не выдержав. — Плевать мне, что ты там еще наворотил, теперь уже ничего не изменишь!
Дьенк огорченно смолк, забившись в самую дальнюю из теней. Ушастый, несчастный, он как никогда походил на новобранца-дезертира перед трибуналом.
— Зачем ты… Зачем ты так, ведь он не может оправдаться… — Элия сползла по стене на пол, зажимая уши ладонями. Вид у нее был такой потерянный, что Брюсу снова захотелось обнять ее. Чисто по-дружески. И врезать бесплотному Дьенку.
— Зато он не исчез, — Брюс сел рядом с девушкой, не решаясь прикоснуться к ее напряженному плечу. — Тебя это должно обрадовать… Или нет?
Элия внезапно встрепенулась, просияв:
— Так вот оно что!
— Что? — подозрительно переспросил Брюс.
— Признайся, что ты лжешь. Дьенка нет рядом, просто ты хочешь меня утешить, — она уже готова была смеяться. — Тогда совсем неважно, что ты говоришь!
— В одной фразе сразу три оскорбления, — возмутился Брюс. — Сначала объявляет лжецом, потом приписывает несвойственное мне человеколюбие по отношению к такой надоеде, как ты, а после и вовсе объявляет мои слова пустыми!
— Брюс, скажи, что ты солгал!