Увидев, что отец уходит, Алеся как пантера бросилась за ним вверх, хотела удержать за рукав, но вдруг потеряла равновесие, вскрикнула и полетела вниз, глухо ударяясь о ступени. Она осталась лежать неподвижно у подножия лестницы…
…Все было как в страшном сне. Я бросился к Алесе. Отец, несмотря на возраст и грузность, в мгновение оказался возле меня, перескакивая через две ступени, как теннисный мяч.
Тронул ее шею.
— Пульс есть… Жива!
— Вилли, воды, нашатырь! — крикнул отец. — Вилли, черт тебя дери!.. Август, ну конечно! У нас сосед новый, доктор из Гамбурга... Сейчас-сейчас, я приведу его.
Отец скрылся в дверях. Я осторожно взял Алесю на руки и как можно аккуратнее положил на диван в холле. Погладил ее по щеке… Ком подошёл к горлу.
Я закрыл глаза, быстро перекрестился и сухим языком, прилипающим к небу, прошептал:
— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen… Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum…
Казалось, прошла целая вечность, когда наконец появился доктор Август с медицинским саквояжем. Отец на ходу рассказывал, что произошло. Доктор кивал, подошёл к Алесе и попросил посторонних выйти, оставить его наедине к пострадавшей. Я сказал, что не посторонний и хочу присутствовать, но отец буквально втолкнул меня в свой кабинет, усадил в кресло.
Но сидеть я не мог. Ходил от окна к двери, не находя себе места.
— Сядь, сказал! Не маячь. Веди себя как мужчина, — крикнул отец, раскашлялся, налил себе воды, выпил большими глотками. Стакан дрожал в его руках. — Не понимаю, как это случилось?.. — говорил он сам себе. — Я и не коснулся ее…
Я достал сигареты. Закурил. Голова была, как в тумане. Отец ли толкнул Алесю, или она сама оступилась, — решил, что в этом разберусь позже. Сейчас главное, чтобы она пришла в себя, чтобы все было хорошо. Хорошо, насколько возможно в такой ситуации…
— Что? Что ты смотришь? — поймал я внимательный взгляд отца.
— Ничего. Ровным счетом ничего. Давно не видел тебя… таким. Переживаешь, что жаркое теперь никто не приготовит? А помнишь, как весной в этом же кресле ты слюной брызгал, что я ее подобрал и взял в дом.
— Замолчи, — прорычал я, стряхивая пепел. Смотрел в темнеющее окно, думал вслух: — Не надо было приходить… Как знал, как чувствовал… Не хотел идти, она настояла…
— С каких это пор ты стал таким послушным? — усмехнулся отец.
— С тех самых, как ты стал упрямым и злым, как старый дьявол!
— Заявился мой дом и оскорбляешь меня?
— Я пришел извиниться, объясниться! И не впервые, если ты не заметил. Но, вижу, тебе это не нужно. Что ж! Хорошо. Я больше не потревожу тебя. Вас, герр Шефферлинг... Господи, почему так долго? Что он с ней делает?!.
Из-за двери послышались голоса. Мы переглянулись с отцом.
— Разговаривает, она пришла в себя! — прислушался я, схватился за ручку двери, но отец снова оттолкнул меня.
— Пусти, у меня уже нет терпения здесь сидеть!
— Так наберись! — сказал отец. — Думаешь, у меня оно было, когда тебя оперировали с шансами пятьдесят на пятьдесят?!
Голос отца дрогнул. В лице появилось что-то болезненное. Он будто сразу пожалел о собственных словах. Заходил по комнате, пытаясь вернуть себе прежний невозмутимый вид. Подошел к секретеру, что-то достал из ящика и бросил передо мной.
— Вот, отвлекись. Почитай.
— Берлин… Ильзе Хольц-Баумерт? — удивился я, рассматривая письма. — Откуда это?
— Из почтового ящика, — язвил отец. — Наверное не знала, что ты переехал. Вот и пишет по старому адресу.
Я без особого любопытства оглядел письма. Мне было совершенно не до этого.
С плеч свалилась целая горная гряда, когда увидел Алесю. Полулёжа, она заправляла блузку, иногда морщась от боли.
Новости были отличные. Доктор Август заверил, что «ничего страшного нет». Ни сотрясения, ни переломов. Гематома на затылке. Ушиб плеча и особенно сильный ушиб двух правых ребер. Поэтому никакой активности, физических нагрузок. Покой. Рецепт мази, обезболивающее — на столике.
Когда отец ушел проводить доктора, я бросился к Алесе. Не мог поверить, что все обошлось.
— Ты бледный, — сказала Алеся и погладила меня по щеке. Я сжал ее руку, поцеловал.
— Как себя чувствуешь?
— Если не считать, что немного больно сидеть из-за, pardonne moi, ушиба мягких тканей, то все хорошо, — улыбнулась она и, слегка приподнявшись посмотрела в сторону окна, откуда доносился разговор отца и доктора: — А у вас? Лед тронулся? Отец уже с тобой разговаривает, по имени назвал.