— Купальный костюм? Зачем? — удивилась Алеся. — Я и плавать не умею...
— Не бойся, плавать не нужно. Найди, пожалуйста. Когда вернусь, все объясню, — улыбнулся я и обнял Алесю, прижался щекой к ее щеке. Прошептал: — Я знаю, ты сердишься на меня, но напрасно. Ты скоро сама все поймёшь. Совсем скоро.
И повернув Алесю к себе, я поцеловал ее плотно сжатые губы.
2
Мне не нравился Берлин ни до его реконструкции, ни теперь. Планы фюрера превратить Берлин в нечто грандиозное, в новую мировую столицу Германского Рейха я принимал с уважением, как и уже проделанную работу Шпеера. Например, по созданию большой оси города Восток — Запад.
Но мне были ближе готические соборы и сказочные замки королей Южной Германии, мюнхенские улочки с фахверковыми домами и старой мозаикой, каменные мосты через ручьи, уютные пивные. Берлин же был типичным воплощением прусского характера. Как заметил мой отец, когда мы ехали по городу: нелепая помесь Версаля и солдатской казармы.
Не раз попадались нам на глаза поспешно закрытые сеткой фасады домов.
— Последствия авианалетов. Их выдают за плановые строительные работы, — объяснил отец, глядя в окно автомобиля, и грустно усмехнулся. — Ведь Геринг обещал, что ни одна вражеская бомба не упадет на Берлин.
— Избегают паники, — ответил я. — Интересно, сколько ПВО охраняют "столицу миллиона"?
— Тяжелых батарей — может, сотня, полторы. Еще две сотни более легких. Примерно так.
— И все? — удивился я.
Берлину следовало заняться укреплением противовоздушной обороны. В городе, где производят каждый второй немецкий танк и каждый четвертый самолет, это было важнее, чем расширить Шарлоттенбургское шоссе для массовых шествий на Национальный день труда.
— Два года назад от воздушных налетов погибло двести пятьдесят берлинцев, еще больше остались без крова, — продолжил отец. — Тогда построили убежища. Конечно, в спешке. Теперь по городу ходят анекдоты по поводу их ненадежности.
— Не знаю, горожане не выглядят испуганными. Наоборот, — ответил я.
Пару месяцев назад, когда приезжал в Берлин на операцию, мне было не до наблюдений. Сейчас же отметил, что сытый город жил своей жизнью, по бульварам гуляли люди с весёлыми лицами, многие были в традиционных нарядах. Балконы украшали цветами, из громкоговорителей доносилась музыка. Афиши зазывали в столичные театры и оперные представления. И никто как будто не замечал выкрашенных в белый цвет сирен или свежих проплешин, где еще недавно стоял дом.
Мы остановились в отеле на Кармен-Сильверштрассе, недалеко от У-бана «Шенхаузераллее». Отец предложил вечером сходить в театр на "Разбитый кувшин" Клейста, а потом выпить кружку другую «Шультхайса» или «Пилснера». Я не возражал. Сам планировал прогуляться по городу, чтобы купить Алесе медвежонка — знаменитый символ Берлина. Но я не знал, во сколько освобожусь.
Все зависело от того, насколько гладко пройдет служебное задание.
Предполагалось, что я встречусь с владелицей конспиративной квартиры под видом нового связного, "военного врача из Мюнхена". Из соображений безопасности было обычной практикой привлекать к операциям или арестам сотрудников гестапо из других городов.
На встречу явилась молодая девушка. Вела себя осторожно. Как иначе? После провала "Красной капеллы" по ночам по городу колесили фургоны гестапо, кафе и рестораны кишели провокаторами и доносчиками, среди горожан ходили страшные рассказы об эшафоте в Плётензее. И все же я был убедителен. Военная выправка, баварский акцент, отзыв на пароль — девушка ничего не заподозрила. К концу встречи язычок у нее развязался, и она даже призналась, что очень волновалась, ведь совсем недавно примкнула к "подводникам" — так на берлинском жаргоне называли подпольщиков. Когда же фройляйн поняла, что попалась в ловушку, было уже поздно.
Сделав все, что от меня требовалось, я был свободен. Однако отец застрял на каком-то совещании. Сказал, что освободится ближе к пяти, но «Разбитый кувшин» и пиво все равно придется перенести на завтра, так как сегодня мы приглашены на обед к Хольц-Баумертам.
Конечно, я знал, что отец, бывая в Берлине, всегда заглядывал к старинному приятелю и сослуживцу. Против обеда я не возражал — Хольц-Баумерт был гурманом и любителем дорогих вин, а вот с его дочерью мне встречаться не очень-то хотелось. Если бы не ее чертовы любовные письма, не было ссоры с Алесей и последующих неприятностей.