Именно эти районы города и подверглись наиболее разрушительной атаке.
Мне потребовалось время, чтобы добраться до Хорнштайнштрассе. Дома и кварталы, в которые попали бомбы, были оцеплены. Кое-где дорога была завалена обломками кирпичей, досками, искореженными лестницами и листами железа, сорванными с крыш. Пришлось объезжать все это не самым удобным и коротким путем.
Город тяжело приходил в себя после ночного налета. Воздух был наполнен гарью и пылью. Где-то пожарные расчеты все еще тушили горящие здания. Там, где огонь был потушен, военные разбирали завалы. Восстанавливались линии электропередач. Особенно не повезло южной части города и центру. Здание почты лежало в руинах. Автобус, помятый и грязный, как будто его кто-то пожевал и выплюнул, валялся на боку, наполовину заваленный тем, что еще вчера было кинотеатром.
Дымящиеся груды развалин на месте бывших домов представляли собой удручающее зрелище. Сломанная мебель, вывески, разбитая посуда, вещи и игрушки — все было перемешано с булыжниками, утыканными изогнутой арматурой, кусками штукатурки и водосточными трубами, переломанными надвое, как карамельные трости.
Раненых увозили, тех, кому повезло меньше, укладывали в ряд и накрывали чем придется. Над ними выли, царапая землю, безутешные родственники.
Я сжимал кулаки и скулы, гнал от себя страшные мысли, что вот также под окровавленным плащом или другим грязным тряпьем может лежать сейчас моя Алеся… Обнадеживало одно — чем ближе я подъезжал к нашему району, тем меньше наблюдал повреждений. Сказывалась удаленность от промышленной зоны.
С души свалился камень, когда увидел свой дом в целости и сохранности. Разве кое-где выбило стекла.
Я вбежал в дом, позвал Алесю, отца, кого-то из прислуги. Асти в конце концов!.. Дом был цел, но пуст. Телефон, конечно, не работал. Электричества не было.
Я вышел во внутренний двор, где кто-то стучал молотком. Оказалось, соседский садовник менял стекло.
Бедолага ужасно заикался. С трудом, но я выяснил, что в их доме все живы, хозяйка и дети спрятались в подвале, а хозяин, доктор Август (именно он осматривал Алесю, когда она якобы "упала" с лестницы), уехал в больницу. Фройляйн Алис уехала с ним, оставив собаку.
Я спросил, где именно работает герр доктор Август, и отправился по указанному адресу.
В больнице происходило тоже, что и на улицах. Много крика, слез, суеты. Сновали каталки со стонущими пострадавшими, докторов дергали и толкали беспокойные руки их рыдающих близких.
Мне подсказали, что доктор Август на операции. Пациент — кто-то очень важный. Про девушку с ним приехавшую, никто из медперсонала не знал.
Я пытался собраться с мыслями, что делать дальше. Голова шла кругом от напряжения. Внезапно я заметил в конце коридора Алесю и, радостно окликнув ее, бросился навстречу.
— Господи, ты жива... — прижал я ее к себе. — С тобой все в порядке? Зачем ты сюда поехала? Почему не дождалась меня дома?
Алеся молчала и смотрела на меня встревоженными глазами. Я понял, что что-то случилось.
— Что? Что произошло? — спросил я и на эмоциях схватил за плечи, чтобы вытрясти хотя бы слово: — Что?! Говори, ну!
— Харди, твой отец... Его сейчас оперируют, — сказала она. Земля ушла у меня из-под ног.
Все время, пока шла операция, я провел в вестибюле. Алеся была рядом и иногда предлагала воды или поехать домой. Она бы осталась в больнице и дала знать, если бы что-нибудь потребовалось. Я отказался. Хотел лично поговорить с доктором.
— Как это произошло? — спросил я. — Пока отец добрался до Мюнхена, бомбежка уже закончилась.
— Кажется, один снаряд разорвался не сразу, а когда он проезжал мимо… — ответила Алеся, теребя в руках платок. — Когда все вокруг загремело, мы сразу спрятались в винном погребе.
— Мы?
— Я и Асти… Марту, Хайдера, Вилли я отпустила на выходные… Не знаю, что с ними. Если бы остались, не пострадали бы… Потом я побежала к доктору, узнать, все ли у него в порядке. Может, нужна помощь. Все-таки, шестеро детей… Там, конечно, все на ушах… А потом кто-то срочно прислал за ним машину, потому что… шеф гестапо, с тяжелым ранением… — Алеся запнулась. — Харди, все будет хорошо. Он… он в надёжных руках.
Я встал, прошелся по фойе, не находя себе места. Тянуло курить, но в больнице это было запрещено, а выходить на улицу я не хотел: доктор мог появиться с минуту на минуту. Я снова сел на стул, ослабил ворот рубашки, душившей меня.