— Дьявол!.. — прорычал я и ударил кулаком по подлокотнику. — Черт бы побрал этих янки, гореть им в аду!
— Говорят, там были и английские самолеты.
— И этим ублюдкам туда же дорога! Столько погибших...
Алеся прожгла меня взглядом.
— Что? Почему ты так смотришь? — спросил я.
— Ничего, — тихо ответила она. — Вспомнила, как... как весной ты с Хессе и дружками хохотал, что медицинский красный крест, как знак, очень удобен — подсказывает, где цель и куда бить. Тогда ты не желал проклятья тем, кто специально сбрасывал бомбы на госпиталя или снижался, чтобы расстреливать из автоматов тех, кто бежал...
Я посмотрел на Алесю. Ее цинизм поразил меня.
— Как ты можешь вспоминать это в такой момент, когда один из старинных городов Германии подвергся чудовищной бомбежке? Ночью, в выходные!.. Ты понимаешь, что здесь погибли люди. Гражданские!
— Двадцать второе июня прошлого года тоже было выходным. Воскресенье, напомню, если забыл, — сдержанно отвечала Алеся. — Ты проклинаешь американцев и не вспоминаешь, сколько немецких бомб упало на Минск, Киев, Москву... В наших городах тоже гибли люди. А города эти будут постарше Мюнхена.
— Неужели то, что произошло, тебе доставляет удовольствие? Откуда в тебе, в женщине, столько жестокости?
— Во мне?! — округлила глаза Алеся. — Нет! Нормальный человек не может наслаждаться кровью и радоваться чужой боли... И смеяться над этим за карточным столом, закусывая орешками!
Не знаю, чем бы закончился этот разговор, но в холле больницы появился доктор Август.
— Он жив? — спросил я, вцепившись в его белый халат.
— Жив, но состояние тяжелое, нестабильное. Множественные повреждения внутренних органов, разрыв легкого, селезенки. Переломы. Я сделал, что мог... Но такие травмы в его возрасте, — тяжело выдохнул доктор и покачал головой. — Сейчас он пришел в сознание.
— Я могу видеть его? Прошу, доктор. Хотя бы минуту!
Доктор Август немного помолчал, размышляя, и одобрительно кивнул медсестре.
Отец лежал под капельницей. Обмотанный бинтами и утыканный трубками, он тяжело прерывисто дышал. Когда я увидел его бескровное, посечённое осколками лицо, то понял, почему доктор Август впустил меня в операционную. Дела обстояли действительно плохо.
Я подошел к отцу и взял его руку.
— Папа... Папа, ты меня слышишь? — тихо позвал я.
Отец приоткрыл воспалённые глаза, нашел меня взглядом.
— Харди... — прохрипел он. — С тобой все хорошо?
— Все хорошо. Хорошо…
— А с ней?..
— С Алис? Да-да, и дом тоже не пострадал. Окна целы, стекла тоже. Вилли, Марта, все живы, — ответил я быстро, как будто от моих слов отцу непременно должно было стать лучше.
— Она здесь? Позови... — попросил отец, закатывая глаза. Слова давались ему очень тяжело. Я крикнул медсестре, чтобы срочно позвали сюда девушку, ожидавшую за дверью операционной.
— Прости, Харди... похоже на этот раз твой старик попал в передрягу... — сказал отец, слабо улыбнувшись.
— Брось! Ты и не из таких выбирался. Ты же полицейский! А у вас, как у кошек, по девять жизней. Ты сейчас отдыхай и не думай ни о чем. Тебя подлатают и все будет хорошо! — я двумя руками сжимал его слабую ладонь, едва теплую, с холодными пальцами. — А как же капуста, дом в провинции? Помнишь? У тебя еще столько дел!
В этот момент вошла Алеся. Отец попросил ее подойти ближе. Алеся наклонилась к его лицу. Что он прошептал ей, я не слышал, но Алеся выпрямилась, мельком посмотрела на меня и сказала:
— Хорошо. Обещаю.
Отец едва заметно кивнул и закрыл глаза.
— Харди... Не уходи пока... Мой мальчик, Харди... Харди...
Отец продолжал шептать мое имя. Но повторял его все тише и тише. Я, напротив, крепче сжимал его руку, будто хотел удержать. Отец захрипел, в последний раз открыл глаза, и взгляд его застыл...
Алеся бросилась за врачом. Я не стал ее останавливать, хотя понял, что все кончено. Я поднес безвольную руку отца к своим губам и не смог сдержать слез.
5
Сотни людей собрались на Северном кладбище в день церемонии захоронения жертв авианалета. Здание часовни задрапировали траурной сиреневой тканью с черным рыцарским крестом на центральном полотнище. Площадка перед ней была заставлена пронумерованными гробами.
Гроб отца, как и остальных погибших, был накрыт тканью со свастикой, но стоял он ближе к трибуне и со всех сторон уставлен венками с красными и черными эсэсовскими лентами.
Произнесли много громких речей — бургомистр города, высшее руководство НСДАП, потом Тайной полиции, кто-то из военных... Я не слушал. До конца не мог поверить, что неделю назад, примерно в это же время мы с отцом смеялись в купе поезда, обсуждали венчание Хорста, говорили о работе, строили планы... Все казалось дурным сном.