Я невольно ухмыльнулся. За два месяца я потерял отца и мать, пристрелил любимую собаку, а Мозер считает меня предателем и угрожал выкинуть меня со службы…
— Да, счастливчик, — заключил я и допил коньяк. Шторх замахал рукой:
— О, извините, Леонхард. Я имел ввиду, что вам принадлежит сердце этой принцессы. Простите, друг мой, я не хотел.
— Все хорошо, — успокоил его я и, подумав, спросил: — Скажите, Шторх, ваша жена знает о вашей любовнице?
Шторх смутился, услышав напоминание о давней истории, наделавшей столько шума. Но я не собирался зубоскалить. Было не то настроение.
— Честно говоря, я не знаю. Возможно, догадывается, но смирилась, — ответил он. — Мне не хотелось бы, чтобы она знала. Не хочу причинять ей боль. Она замечательная женщина, я люблю ее. А почему вы спрашиваете?.. А-а-а! В Берлине увлеклись местной фиалкой, и теперь мюнхенская роза показала вам свои шипы? — с улыбкой предположил Шторх.
— Можно и так сказать, — ответил я.
— Нашли о чем грустить. Подарки, извинения, цветы. А если не поможет, напомните ей о ее маленьком приключении здесь, — улыбнулся Шторх. — Ваша пташка же была у нас? Сдави глотку, и медленно отпусти. Забыли? Ничего нового. Там, — он указал за окно, — всё, как здесь. Отрезвите свою строптивицу. Если, конечно, вам действительно нужна эта девушка. Я видел мельком, но вроде бы дочь берлинского начальника, как и этот коньяк — очень даже ничего, — подмигнул Шторх. — Может быть, вам стоит присмотреться, какой кролик пожирнее?
...Старый лис как в воду глядел. Буквально вчера я получил надушенное письмо от Ильзе. Она писала в дружеском тоне, интересовалась, идут ли приготовления к свадьбе, беспокоилась о моем здоровье и сообщала, что отец приглашает меня с невестой в Берлин на годовщину Мюнхенского Путча, девятого ноября. Теперь я был почти уверен, что письма Ильзе, изменившийся тон Хольц-Баумерта и все взгляды и кивки его жены, — всё это было связано.
Только взглянув на роскошный берлинский особняк семьи Хольц-Баумерт можно было с уверенностью утверждать, Ильзе — очень аппетитный "жирный кролик". Добавить предложение Хольц-Баумерта. Безусловно, военная разведка мне была ближе, чем это осточертевшее гестапо. Ведь еще весной, вернувшись из госпиталя я хотел поступить на службу именно в абвер. Да и последний разговор с отцом, когда он сказал, что хотел бы знать, что я здоров и счастлив, его выражение лица стояли у меня перед глазами...
Если так, то оставалось решить только одну проблему.
Именно проблему — свою привязанность к русской девке я уже не воспринимал иначе. Так бывает, я наигрался, но выкинуть или отдать надоевшую игрушку было жаль. Я даже не убрал ее фотографию со своего стола. Алеся вышла очень удачно, улыбалась. Было и приятно, и больно вспоминать тот короткий период, когда я был счастлив.
В тоже время я понимал, что все кончено. Разбитую чашку не склеить. Я потерял ее. Конечно, я мог запереть ее в комнате, привязать к кровати и навещать время от времени — что-то вроде солдатского "матраса", только для одного. Но это было сложно, учитывая мои планы относительно Ильзе и переезда в Берлин.
Словом, пока было слишком много эмоций, чтобы предпринять какое-либо разумное решение, и я оставил все как есть.
Я вернулся домой позже обычного — поужинал в кафе, выпил пива. Должно быть, Алеся увидела меня в окно и встретила в холле.
— Мне надо поговорить с тобой, — с порога сказала она. Вид у нее был нездоровый, лицо бледное. Она прижимала ко рту носовой платок.
— У меня нет времени. Разве пока я меняю рубашку, — ответил я. Алеся последовала за мной.
—...Я хочу уехать. Верни мне мой паспорт. Пожалуйста, — сказала она, едва зашли в комнату.
— Уехать? А как же Россия? — спросил я, растегивая пуговицы. — Наше соглашение? Так понимаю, паспорт тебе нужен не для того, чтобы вернуться домой?
— Прекрати издеваться. Какое соглашение? Ты с самого начала не собирался ничего выполнять. Скажешь, не так, и дашь очередное слово немецкого офицера? — проговорила она, сверкая глазами.
— Я скажу, что вина того, кто обманул, вряд ли больше вины того, кто поверил, — ответил я. — Хорошо, но... паспорт у меня в служебном сейфе. Я заберу его только завтра...
— Завтра так завтра, — согласилась она и вышла. В дверях обернулась и тихо добавила: — Спасибо...