— Бывает.
Мы немного помолчали. Хорст хлопнул меня по плечу:
— Ну, старик, понимаю, мои слова тебе отца не вернут, но жизнь продолжается. Сама темная ночь перед рассветом, я говорил тебе еще в прошлый раз. И ведь обошлось!
— Моя темная ночь затянулась, Хорст. Это даже не ночь… Я как будто стою в яме и не могу выбраться, — ответил я и глотнул вина.
— Ты о чем?
— Обо всем. Все летит к черту... Брось, Хосси! Барон наверное тебе не только про деньги написал?
— Да, не только, — вздохнул Хорст. — Написал, что ты съехал с катушек, что едва не сдох от морфия… Мне неприятно это было читать, Харди? Так понимаю, последствия операции?
— Сначала — да. Потом… Понимаешь, Хосси, так легче. Особенно на службе. За эти полгода в гестапо я столько повидал, столько грязи… На фронте было не так.
— Ну, ты ведь сам выбрал этот ад, — ответил Хорст. — Тебя в нем никто не держит.
— Я хотел угодить отцу. А теперь…
— А теперь ты свободен, — перебил Хорст. — Поступай, как хочешь. Уверен, Алис твоя только перекрестится.
— Вряд ли. Ты ведь тогда оказался прав, про бомбу замедленного действия. Помнишь? Сказал, что Алис не сторонница Рейха, и ей ближе другие идеалы.
— Пф! Мало ли я болтаю! Слушай меня больше, — фыркнул Хорст, достав портсигар. Я тоже взял сигарету. Закурили.
— Нет-нет, ты был прав, — выдохнул я дым. — Все хорошо шло, пока она не залезла в мои документы и не нашла наградной лист. Мы крупно поссорились. Очень.
— Да, я заметил за столом. Что-то между вами пробежало. Но это нормально. Кто не ссорится? Как совет — покажи ей Италию. Ей понравится. Сам проветришься. И все у вас будет, как прежде. И голопопый амурчик снова пронзит ваши сердца страстью.
— Как прежде уже не будет, Хосси, — ответил я. — Она ненавидит меня. Ненавидит за мое прошлое.
— Ну, старик, она могла бы об этом догадаться и без справок. Потом, это женщины: сегодня они ненавидят, завтра сами бросаются в объятья... Черт их разберет, что у них в голове... Сказать по правде, Флори тоже намекает, чтобы я ушел из "Фелькишер". Ей нравится, сколько я получаю, но не нравится за что. Представляешь? Мы не ссоримся, нет, но я и сам все чаще думаю, что хочу чего-то другого в жизни...
— Опять? — усмехнулся я. — Ты не исправим. Что на этот раз тебя разочаровало в профессии журналиста?
— Не в профессии, — ответил Хорст серьезно. — Знаешь, Харди, один мой знакомый как-то признался — после порядочно выпитого, естественно! — когда-то он был счастлив, что служит Рейху. Он боготворил Фюрера, который объединил Германию, и на одном дыхании, в страстном порыве сочинял восторженные статьи... А теперь все потихоньку расползается. Позолота облезает, и ему становится все труднее не замечать, что реальность другая. Он больше не верит в то, что пишет... Вот.
Хорст нервно сглотнул, стряхнул пепел.
— Бывает. Это усталость. Война. Сейчас всем тяжело. Но кто-то должен поддерживать боевой дух, — ответил я. Мне не нравился этот разговор, не нравился серьезный тон, которым говорил Хорст. Лучше бы он нес очередную веселую чушь.
— Нет, он не устал. Он, как и ты, как и все мы, очень гордился, что немец, что в нем течет святая германская кровь. Но из Советского Союза и, не только, в Германию тысячами вывозят детей. У кого-то берут кровь для переливания солдатам, а если внешность арийская, то таких детей отправляют в лебенсборн, где обучают немецкому языку, онемечивают, а затем отдают в немецкие семьи под видом немцев. Он чего-то не понимает, или все проще, и никакой германской чистой крови нет?.. Все вздор. Красивый миф, который ежедневно уносит жизни тысяч солдат, но о котором он должен писать каждый день... Как ты думаешь?
— Я не думаю о таком. И тебе не советую.
Хорст улыбнулся, глядя в темноту.
— Я тоже не думаю. Это он. Знакомый... Алис говорила, ты недавно похоронил друга?
— Да, мы вместе учились в военном училище.
— Вот и мой знакомый говорит: сколько еще не вернулось оттуда, или вернулись калеками. И какого дьявола? Ради территорий? Да будь они прокляты! Они достаются нам слишком дорого. Ради фюрера?.. Он больше не верит ему. Фюрер говорил, что в ноябре пройдем парадом по Красной площади, потому что Россия — колос на глиняных ногах. Ложь! Россия — наша могила. Чем раньше мы это поймем, тем больше жизней сохраним…
Я долго молчал, потом затушил окурок в пепельнице и спросил:
— Как зовут твоего знакомого? Мне кажется, с ним надо побеседовать.