Словно в подтверждение моих мыслей дома меня ждала очень трогательная встреча. Алеся обняла меня, помогла раздеться и шепнула, что к моему приезду приготовила "сюрприз": бифштекс с горчичным соусом и рисом, бутылку вина и главное — мой любимый "курник", от запаха которого я сходил с ума.
Вечер мы провели вместе. На улице шел снег с дождем, а у камина было тепло и уютно. Я лежал у Алеси на коленях, она гладила меня по волосам и читала какую-то толстую книжку. Мне было хорошо и спокойно. Веки тяжелели, голос Алеси убаюкивал, как журчание ручья, и я задремал. Мне даже начал сниться какой-то сон...
—...Тело великого поэта покоится под той же липою, под которой похоронена Мета... Харди, а что это за имя — Мета?
— Что?.. — спросонья я не понял, что от меня хотят. — Мета... Это Маргарита.
— А ты видел эту липу?
— Какую?
— Которую посадил Клопшток на могиле Меты. Ты как-то говорил, что не раз бывал в Гамбурге.
— А-а-а... Нет, не видел.
— Харди, как думаешь, почему он женился второй раз? — снова спросила Алеся. — Он любил свою Мету, так долго ее добивался. Она исцелила его сердце после отказа этой богатой Фанни. Они поженились, она умирает при родах, и он тридцать три года живет один, занимается немецким языком, изучает историю и литературу, а в шестьдесят шесть вдруг женится! Зачем?
— Наверное, кончились деньги.
— Вряд ли. Он был знаменит и богат. Здесь написано, что он женился на племяннице Меты и как бы через нее с ней самой соединился... Нет. Я согласна с Гете, он ее предал. Предал свою любовь. После всех од и стихов, после поэм, где он описывал свою любовь и муки, как он мог это сделать?
— Милая, книжки — одно, а жизнь — это другое. Тем более поэты. Они же все чокнутые... Не удивлюсь, если он одной рукой писал о страданиях, а другой уплетал тефтели.
— Нет. Так нельзя жить. Особенно поэту. Все должно быть по-настоящему. Любить — так любить, жить — так жить, умирать — так умирать.
— Ты принимаешь все близко к сердцу. Успокойся. Это было давно, — ответил я. Хотел, чтобы Алеся продолжила читать, а я еще немного вздремнул. — К тому времени этой Мете стало плевать, на ком он женился. За тридцать три года она протухла в гробу. И потом, что плохого в том, что он стал счастливым в конце своей жизни, после тридцати лет одиночества?
— Плохого ничего, — ответила Алеся задумчиво, — но как-то некрасиво... А как же преданность, верность, самоотречение и другие высокие идеалы? Мещанство какое-то. Филистерство. Нет, конечно, есть в жизни вещи важнее любви, я не спорю. Но это точно не удобство или деньги.
— Каждый решает это для себя сам. Послушай, давай оставим этот разговор, и в следующий раз возьми что-нибудь повеселее...
Я зевнул так, что хрустнула челюсть. С дороги я устал и хотел лечь раньше, так как завтра предстоял рабочий день. Я попросил Алесю приготовить мне постель и согреть молока перед сном.
Совещание состоялось в понедельник в десять утра, как обычно, в кабинете Мозера.
— Что с сигналами? — спросил Мозер.
— За последние три дня эфир забит, — ответил Гюнтер Шельцке, технический специалист. — Слабые сигналы практически не разобрать. Как на стадионе пытаться услышать чей-то шепот.
— Генераторы помех?
— Не исключено. Но возможны, промышленные помехи, любопытные радиолюбители. Да все, что угодно.
— Тешнер, Гелль? Есть новости?
— Пока что наблюдение ничего не дало, — доложил Тешнер. — Никаких зацепок, ничего подозрительного.
— Анализ запеленгованных радиопередач говорит о том, что действовал, ну если не профессионал, то человек явно сведущий в радиотехнике, — сказал Шельцке. — Работают явно с маломощным передатчиком, кратковременными сеансами. Наши пеленгаторные группы не успевают отследить точное место, потому что сигнал обрывается.
Мозер поморщился лоб, постучал пером по столу, задумчиво поднял бровь и сказал:
— Значит так. Потрясите еще раз осведомителей в этом районе. Цепляйтесь за любую мелочь. Может кто-то покупал батарейки, или интересовался радио? Ищите прежде всего тех, кто имеет легальный доступ к радиооборудованию и технические навыки. Шельцке отслеживает эфир. Шефферлинг — допросы и доклад лично мне. Всем все ясно? Все свободны.
Вернувшись домой, я первым делом поднялся на чердак, чтобы найти свои старые учебники — подумал, что будет не лишним освежить свои знания по военной связи. В военном училище мне не особенно нравился этот предмет и, помню, с Фрицем и Хельмутом, мы прокутили всю ночь, когда я его кое-как сдал. Была в этом какая-то ирония, что спустя годы мне по службе понадобился именно этот курс.