Впрочем, это уже не имело значения. Я ужасно злился: на себя, на Хольц-Баумерта, этот вонючий мешок с дерьмом, на его сучку, на Алесю. На то, что все полетело к чертям собачьим...
А еще я с тоской вспомнил отца. Как мне не хватало его сейчас, его совета. Но в любом случае, надо было что-то делать.
Утром я постучался к Алесе. Она сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. Когда я пожелал ей доброго утра, она ответила очень сдержанно, даже не взглянув на меня. Тогда я забрал из ее рук расческу и за подбородок, «вручную», повернул лицо к себе.
— Так лучше, — сказал я, когда наконец увидел ее глаза. — Я хочу кое-что добавить к нашему вчерашнему разговору. Я понимаю, как больно сделал тебе. Я думал о своем комфорте, о карьере, а не о тебе... Это была ошибка. Я сожалею, что так поступил с тобой. Но мои чувства к тебе не изменились. Я обещаю, что буду помогать тебе. Пожалуйста, прости меня.
Алеся молчала.
— Я дам тебе время, чтобы обдумать все, — продолжил я. — Поверь, я правда ничего не могу сейчас изменить. Отец Ильзе — очень влиятельный человек. Но он болен. И как только его не станет, обещаю, у нас все наладится. Если захочешь, я уйду из гестапо. Мы уедем, куда ты скажешь. Вдвоем, — особенно подчеркнул я, намекая, что жить с Ильзе «до конца своих дней» в мои планы не входит. — Как видишь, я с тобой предельно честен. Раскрыл все карты. Сказал даже больше, чем следовало... Прошу, потерпи. Доверься мне, и нам никто не помешает. Еще раз, я не брошу тебя. Никогда. Я буду заботится о тебе и о ребенке. В качестве доказательства, вот, это кольцо моей матери. Мы обвенчаемся. Разумеется, без огласки. Я католик, и я хочу, чтобы ты стала моей женой перед Богом. Потому что ты — моя цель. Все остальное — только средство.
Я положил кольцо на туалетный столик, рядом с ее расческой. Алеся долго смотрела на кольцо, потом взяла, повертела в пальцах и бросила мне в лицо…
5
Алеся огорчила меня. Я понимал, что беременность заставила ее эмоционально и даже дико отреагировать на мою помолвку. Но, черт возьми! Неужели она не понимала, насколько уязвимым было ее положение в Германии? Как сильно я рисковал, находясь рядом с ней?
На секунду представить, что произошло бы, если вдруг стало бы известно, кто она? Катастрофа. И если я мог оправдаться тем, что вернулся с фронта и знал о "кузине" только со слов отца и матери, то жизнь Алеси оказалась бы под угрозой. Не только ее, но и ребенка. Моего ребенка. Будущего солдата Рейха. В случае разоблачения Алесю ждал бы концлагерь, принудительный аборт, стерилизация.
И все же, учитывая положение Алеси и своего рода "аффект", я посчитал слишком жестоким наказывать ее. Однако, ради ее собственной безопасности, забрал у нее ключи и попросил не выходить из дома. Присмотреть за этим поручил Марте. Она работала в нашей семье уже много лет, и я вполне мог доверить ей это деликатное задание.
Тем не менее, я вынужден был признать, что мой план поймать двух зайцев провалился. И это было только началом неприятностей.
Я удивился, когда Фриц предложил встретиться в пивной на Райхбахштрассе, почти на окраине города.
Это было шумное, прокуренное помещение, заставленное грязными засаленными столами и лавками. В воздухе стоял мерзкий запах тушеной капусты, дешевого табака и пота. Окна были заклеены крест-накрест бумажными лентами, стены — военными плакатами. Рядом с печкой патефон играл марш. Посетители, в основном солдаты с уставшими осунувшимися лицами, вполголоса говорили о том, что "теперь холодно", но не так как под Сталинградом.
А ведь еще полгода назад в подобных заведениях было намного веселее.
Я посмотрел на большую карту с флажками, отмечающими линию фронта на сегодняшний день. Похвастаться было нечем, мягко говоря. После, казалось, фатальных неудач, советские войска перешли в немыслимое контрнаступление и смогли окружить несколько немецких и румынских дивизий. По слухам, командование пыталось освободить окруженные войска Паулюса, но пока безуспешно. О том, чтобы взять под контроль Кавказ с его нефтью, можно было забыть.
Где-то в глубине души я благодарил Бога, что не вернулся на восток, как собирался. Ровно год назад я был ранен под Москвой и с содроганием вспоминал ужасную погоду — как мазал кремом лицо, но и это не спасало от жгучего ветра и мороза. Однако то, что сейчас творилось в Сталинграде иначе, чем "ледяным адом" никто не называл. А ведь был только конец ноября.