— Да, но… мой день рождения через неделю, шестнадцатого. Сегодня только шестое декабря.
— Шестнадцатого? А я думала, шестого... — Ильзе виновато прикусила губку. — Так и хорошо! Будет время устроить вечеринку. Как раз представишь меня своим друзьям. Ты же им уже сказал, что женишься?
— Пока нет. Слушай, я рад, что ты приехала, но насчет вечеринки... — мне не понравился ее энтузиазм. — Я очень устал в последнее время и не хочу ни шума, ни людей.
— Почему?! Будет весело! Я все сделаю сама. Только папе позвоню, что задержусь. Ну, дорогой, ну пожалуйста! — настаивала Ильзе. — Или ты стесняешься своих друзей? Брось. Я уже смирилась, что обречена до конца дней терпеть этот ужасный деревенский баварский акцент. Но обещаю, со временем я привыкну и полюблю его также сильно, как люблю тебя, мой царственный Генрих!..
Берлинка рассмеялась и крепко, как вампир, впилась мне в губы.
Не знаю, действительно ли она перепутала день моего рождения, но я был даже рад. Дом ожил, Ильзе излучала энергию, бодрость, была строга с прислугой и следила за домом.
Она много делала, много говорила и спрашивала: о чем я мечтаю, где хотел бы провести медовый месяц, что для меня самое важное в жене, сколько детей я хочу, какие имена мне нравятся. Особенно часто она повторяла, что любит меня, и делала паузы, словно вынуждая меня сказать то же самое.
Однажды я застал ее в комнате Алеси. Я не накладывал ограничений на ее передвижение по дому, но я не хотел, чтобы она находилась здесь.
— Что ты тут делаешь? — спросил я.
— Осматриваю дом, — невинно улыбнулась Ильзе. — Кто здесь живет?
— Здесь жила моя сестра, а потом Алис, — ответил я.
— Она? Интересно… — Ильзе обвела комнату взглядом, прищелкнув языком. — А еще говорят, что у француженок хороший вкус. Так-так... Значит, это ее комната. Ее книги, ее вещи, а здесь она спала… Хм, не думаю, что хочу знать историю этой кровати.
— Тебе вообще не стоит здесь находиться. Здесь северная сторона, холодно зимой, сквозняки. Ты можешь простудиться.
— Наоборот, я не люблю духоту. Сплю всегда с открытым окном. Мне вообще нравится этот дом. Он какой-то... простой, надежный, крепкий. Может, не стоит его продавать?
— Ты шутишь?
— Нет! Устроим здесь наше гнездышко. Но я бы добавила уюта и свежести. Сменила шторы в гостиной, выбрала что-то в абрикосовых тонах, сейчас это модный оттенок. Холл, наоборот, сделала бы сдержаннее и убрала эти ужасные павлиньи перья. А здесь... — Ильзе вальяжно села в кресло, в котором Алеся любила вышивать, и снова огляделась взглядом охотницы: — здесь будет моя комната, и тоже придется все поменять. Первым делом, выбросить весь этот хлам.
На корзину, где все еще лежало сверху неоконченное детское вязание Алеси, Ильзе посмотрела так, будто там притаилась змея. Затем она открыла старый черный шкаф.
— Разве твоя кузина не забрала свои вещи? Фу, какое убожество... Мы отдадим это барахло в церковный приют. В Мюнхене ведь есть приюты?
— Не надо. Пусть все останется, как есть, — сказал я.
— Почему? Эта девица ведь не собирается возвращаться? А мне очень понравилась эта комната. О! — Ильзе захлопала в ладоши. — Мы сделаем здесь детскую! Сменим обои, мебель, это окно закроем... Кроватку поставим здесь, а сюда — ширму. Это будет чудесная комната для наших малышей! Ты ведь не возражаешь, медвежонок?
В этот момент подошла Марта и передала письмо, которое Хорст просил передать лично мне в руки.
— Как знаешь. Ты — женщина. Вот и занимайся, — ответил я и ушел в свой кабинет.
В череде событий я совершенно забыл о встрече с Флори. А теперь Хорст писал о какой-то ерунде: о кошачьей выставке, где всех очаровал кот, которого хозяйка ласково называла Лимончик; о судебных тяжбах, из-за которых Алекс выглядел так, «будто разжевал лимон»; наконец о Флори, которая ест столько цитрусовых, что Хорст забеспокоился, как бы «ребенок не родился желтый, как лимон». А в самом конце Хорст вспомнил одну старую историю и закончил письмо риторическим вопросом: помню ли я наши школьные годы так же хорошо, как он?
Я еще раз посмотрел на листок и поднес его к лампочке в настольной лампе: через некоторое время от тепла на нем проступили темные буквы: «Натурщик уволен. Будь осторожен».
«Натурщиком» Хорст называл Кристиана, но что означало «уволен»? Уволили из университета? Выгнала из дома жена? Случился какой-то несчастный случай? Тогда зачем сообщать об этом не лично, а симпатическими чернилами, как в детстве, когда мы писали друг другу глупые шифровки лимонным соком? Значит он опасался, что за ним следят, телефон прослушивают, а почту просматривают.