— Были ли моменты, когда Кройц просил вас оказать ему услугу?
— Нет, — ответил я.
— Возможно, получить какие-то справки или что-то узнать? Что-то передать? По-дружески?
— Нет.
— Вы в этом уверены?
— Абсолютно.
— А как вы объясните тот факт, что вы допрашивали Кройца двенадцатого августа?
— В университете, где он работает, всплыли некоторые волнения, и я пригласил его для профилактической беседы. Превентивная мера. Я просто выполнял свой долг.
— Вызвали своего друга в гестапо для устрашения?
— Он мне не друг. Просто школьный знакомый. Почему нет? Я — офицер СС. Меня учили ставить долг превыше всего.
Берлинец постучал пальцами по столу.
— Это было бы убедительно, Шефферлинг, если бы не тот факт, что вы уже использовали служебное положение в личных целях. Шестого сентября вы забрали личное дело задержанной Алис Штерн и отпустили после беседы в кабинете. А ведь ее обвиняли в неблагонадежности.
— Во-первых, ее задержал патруль в связи с отсутствием документов, которые она, к слову, забыла дома, — ответил я. — Что касается неблагонадежности моего контакта. Да, я взял дело под свой непосредственный контроль, потому что знаю личность этой женщины и её окружение лучше, чем тот же Кнауф или другой сотрудник. Я проверил источник доноса и обнаружил, что это была клевета, целью которой была дискредитация меня, как сотрудника гестапо и подрыв доверия к Рейху.
— Вы можете предоставить документальные доказательства этого?
— Разумеется, — ответил я. В самом деле, я тогда не поленился и, понимая, что у начальства могут возникнуть вопросы, обезопасил себя и Алесю.
— Вы говорите: контакт. Но Карлу Кнауфу вы представили Алис Штерн своей невестой?
— Так представилась она сама. Кнауф ошибается.
— Какие же отношения вас связывали со Штерн? Как нам известно, после репатриации Штерн какое-то время жила в вашей доме вместе с вашей семьей?
— Да, это так. Когда я вернулся из госпиталя, мои родители представили мне ее, как дальнюю родственницу. Я подозревал, что она питает ко мне определенную симпатию, и посчитал, что так она будет мне более полезна. Как информатор.
— Цинично, не находите ли?
— Нет. Просто интересы Рейха для меня были и всегда будут превыше всего.
Берлинцы снова переглянулись. Сопляк прошелся по кабинету, почесывая лоб. Он неспешно обошел вокруг стола и снова встал напротив меня.
— В таком случае, вы согласны доказать свою верность на деле? Иначе мы будем вынуждены рассматривать вас не как свидетеля, а как обвиняемого.
Я не понимал, что именно натворил Кристиан, но заверил в своей преданности. Ясно было, как день — дело серьезное. Иначе бы из Берлина не вызвали бы этих псов.
Ко мне больше не было вопросов, я собрался уходить. Но юнца, который меня допрашивал, вызвали в коридор, а когда он вернулся, что-то шепнул тому, который вел протокол. Очки снова блеснули. Он поднялся и подошел ко мне. Второй следователь был значительно старше: не только по годам, но и, думаю, по званию и должности.
— Вы знаете Ильзу Хольц-Баумерт? — спросил он раздраженно.
— Да.
— В каких отношениях вы состоите?
— Мы помолвлены.
— Помолвлены? То есть сейчас ты, щенок, рвал глотку о своей преданности, на деле же хочешь породниться с абвером? — прохрипел следователь, нависнув надо мной. От него несло потом, как от свиньи.
— Разве абвер не военная разведка Германии? Разве он не служит немецкому народу и фюреру также, как и тайная полиция? — ответил я. — И женюсь я не на абвере, а на девушке арийского происхождения, чистокровной немке. Идеологически правильно воспитанной...
— Брось паясничать! Все ты понимаешь! — крикнул старик.
Конечно, я все понимал. Еще весной, когда хотел поступить на службу в абвер, отец предупредил, что мне там не место. Он считал, что абверу нельзя доверять, там много бардака и свободомыслия, а его сотрудникам не помешала бы хорошая чистка рядов. Причина такого маниакального недоверия была проста: абвер был, наверное, единственной организацией, над которой тайная полиция не имела ни власти, ни контроля. Никаких слежек, никаких прослушиваний, никакого доступа к личным делам, переписке и контактам. Ну и, конечно, профессиональную ревность и конкуренцию тоже никто со счетов не сбрасывал.
А еще я понял, что игры кончились — берлинец в очках поставил стул напротив меня:
— Когда, о чем вы разговаривали со своей невестой? Как часто встречались? Присутствовал при этом ее отец? Что он мог знать?..