Все пошло по второму кругу.
Но если по делу Кристиана я отвечал спокойно и уверенно (пожалуй, даже слишком), то теперь мне выворачивали мозги наизнанку. Нет, это не была игра в плохого и хорошего следователя. Второй берлинец был прожжённой сволочью, с железной хваткой и тяжелым взглядом. Он подмечал каждую деталь, давил, ставил вопросы так, что у меня возникло ощущение, что я иду по минному полю. Я должен был быстро соображать и избегать неточностей, потому что следующим шагом был допрос Ильзы, прислуги, моего окружения — следовало проверить и зафиксировать мои показания.
После трехчасового допроса разболелась голова и до блевоты тянуло курить. Но это были еще не все «удовольствия».
Временно меня отстранили от должности, от всех дел, до окончания внутренней проверки забрали табельное оружие и жетон.
Дьявол!.. Я опасался, что выплывет наружу правда об Алесе, но что моя честь окажется под сомнением из-за Кики и какой-то столичной сучки?
Что ж, в ситуации с кретином-Кики я стал невольным заложником школьной дружбы. Я был готов признать вину, что вовремя не разглядел врага в своем окружении, готов был допросить его, лично выпотрошить ему кишки! Но с берлинкой...
Меня, боевого офицера, Леонхарда Шефферлинга, проливавшего кровь за Германию, допрашивали и унижали подозрением, и за что, черт возьми?! Из-за паршивой грызни двух ведомств!..
Я был сбит с толку, но искренне верил, что мое боевое прошлое и блестящая биография эсэсовского офицера помогут доказать мою невиновность. Пока же оставалось довериться профессионализму берлинцев, набраться терпения и ждать, когда это недоразумение прояснится. В последнем я не сомневался. Разве могло быть иначе?..
3
Девятого декабря меня препроводили в изолятор. Я содержался под охраной, контакты были запрещены.
Меня обвиняли едва ли не в шпионаже. На первый план вышла моя помолвка. Ее истолковали как намеренное вступление во враждебную и идеологически сомнительную структуру. Черт возьми! Так они говорили о вермахте! О солдатах, которые гибли на востоке, замерзали в окопах, в то время как эти самодовольные ублюдки в чистеньких костюмах грели свои задницы и выдумывали шпионские заговоры!
К этому приклеили и дело Кристиана, его помощь студентам в распространении антивоенных листовок. Я, якобы, как агент абвера, закрывал глаза на деятельность своего одноклассника именно по политическим причинам — это являлось частью моего «задания».
Днем мне не давали спать, кормили помоями, а ночью были изматывающие допросы: какие разговоры велись в доме Хольц-Баумертов, какие связи мне были известны, особенно в армейском кругу, какие мнения высказывались о Гитлере и его решениях, была ли похвала искренней и достаточной...
Я рассказал про осеннюю охоту, подробно описал разговор в берлинском особняке Хольц-Баумертов, в том числе его панические высказывания о ситуации на фронте. Я добавил, что после ужина, наедине отец намекнул, что «Хольц-Бумерт подписал себе приговор», и предположил, что отец планировал использовать этот компромат в интересах гестапо.
Отца я защищал, как мог, а выгораживать Хольц-Баумерта не собирался. Это было опасно, к тому же я понял, что старый пес мне не поможет: на открытый конфликт с гестапо, которое расследовало дело о шпионаже и политической неблагонадежности, он не пойдет; любое его действие могло быть расценено как подтверждение того, что ему есть что скрывать. Скорее всего он решил остаться в стороне, тем самым выразив полное доверие тайной полиции.
Так же я понимал, что мое положение было паршивым. Единственная тактика, которая пришла мне в голову, заключалась в том, чтобы из «подозреваемого в связях врагом» превратить себя в «фанатика и борца с врагом». В конце концов, меня учили в школе СС, что преданность — превыше всего. От этого я и оттолкнулся.
Отвечая на вопросы, я подчеркивал политическую составляющую, интересы Рейха и служение фюреру. Я не ждал, что мне поверят. Просто другого выхода не было. А когда нет выбора, тогда легче идти единственной дорогой, какой бы она не была.
Так я сообщил, что Ильзе Хольц-Баумерт давно проявляла ко мне интерес, но мне она была неприятна, особенно после высказываний ее отца. Впрочем, и сам Хольц-Баумерт не одобрял выбор дочери. Только потом, после смерти моего отца, он внезапно поменял свое отношение ко мне.
Я сразу заподозрил неладное. Но решил, что доступ к семье офицера абвера будет полезен. Девушка потеряла от меня голову, и мое влияние на нее было огромным. Так что у меня было больше шансов узнать о делах абвера от нее, чем у ее отца о делах гестапо от меня. Вступая в брак, я собирался превратить свои личные отношения в источник ценной информации о потенциально неблагонадёжных элементах в абвере. Когда меня спросили, почему я не сообщил своему начальству об этих планах, ответил просто: хотел убедиться, ведь дочь Хольц-Баумерта довольно капризная и избалованная девчонка, один раз она уже отменяла свадьбу.