Откровенно говоря, я сам всерьез начал подозревать, что мой скорый брак с Ильзе был «планом» ее отца по внедрению своего человека в гестапо.
Меня еще тогда, после похорон насторожило, как быстро Хольц-Баумерт превратился в «дядюшку Вольфи». Но, потеряв отца, я плохо соображал и легко попался на удочку: богатый дом, деньги, должность в столице. Правда есть нюанс — я должен убить свою беременную любовницу. Я соглашаюсь, и все идет хорошо. Потом старик просит меня раздобыть ту или иную информацию, что-то сделать, кому-то помочь. И я не смогу отказать, иначе убийство выплыло бы наружу. Это был крючок, на котором бы меня крепко подвесили.
Да и слишком много для офицера разведки было сентиментальностей в этой истории: забота о сыне друга, беспокойство о репутации семьи, слепая любовь к дочери… Допускаю, Хольц-Баумерт любил свою девчонку, но пойти у нее на поводу и устроить не очень выгодный, к тому же рискованный для собственной карьеры брак? Маловероятно.
Черт… Ослепленный деньгами, я понял это так поздно. Хотя Алеся предупреждала. Она часто повторяла, что где деньги — там обман и зло. А я смеялся…
Прошло пять дней. Я готовился к худшему, когда сообщили, что меня переводят под домашний арест. Это послабление было добрым знаком, но луч надежды казался таким слабым, что я боялся в него поверить.
— Харди!.. — Ильзе с визгом и слезами бросилась мне на шею. — Мой любимый, любимый... Они тебя отпустили! Господи! Ты живой!.. Боже, что они с тобой делали?..
— Все хорошо, — ответил я и оттолкнул ее. Я был измучен, голоден, и мне нужно было принять душ и побриться. Лицо зудело от недельной щетины.
Позже, в постели, Ильзе лежала у меня на груди. От ее утешений я не стал отказываться — мне необходимо было снять напряжение.
— Харди, я не верю, что этот кошмар кончился. Ты тоже хорош! — она легко толкнула меня кулачком в ребро. — Мог бы хоть записку передать. Ведь я даже не знала, жив ли ты...
— Извини. Почтовый голубь сдох, а до телеграфа было лень идти, — ответил я, глотая вино.
— Очень смешно! — передразнила меня Ильзе. — Давай завтра уедем в Берлин. Не хочу оставаться здесь больше.
— Не могу. Меня перевели под домашний арест, — сказал я, закуривая сигарету.
Ильзе села в постели и стянула с меня половину одеяла, чтобы прикрыть голую грудь:
— Как? Так это еще не конец? Что же мы тогда празднуем? — она посмотрела на открытую бутылку вина.
— Ты — не знаю. Я — возвращение домой. Мне дома как-то привычнее, чем в камере.
— Ты сказал, что все хорошо!
— Да-а. Мне хорошо, — ответил я, выдыхая дым. — И что?
— Что, и что? Ты говорить разучился? Ладно. Ты под домашним арестом. А я? Я могу вернуться в Берлин к отцу? Я не хочу оставаться здесь ни дня!
— Не знаю. Я тебя не держу.
— Не ты. Но из-за тебя, — хмыкнула Ильзе, раздраженно убрав волосы за ухо. — Если бы не твои проблемы, я не оказалась бы в этом аду! Ты не представляешь, чего мне стоило прожить эти дни... Совершенно одна в этой дыре, ни знакомых, ни родителей, запертая в доме, как в клетке! Меня допрашивали как преступницу! Эти похотливые ослы, твои гестаповцы, пялились на меня! Меня никогда так не унижали... Со мной никто так не разговаривал! Я думала, сойду с ума от страха, умру со стыда!.. Господи, а что, если об этом станет известно Августе?.. Меня не пустят ни на одну приличную вечеринку, я ее знаю. Или будут обсуждать с утра до ночи, как Ильзе Хольц-Баумерт влипла в позорную историю!..
Я молча выслушал, стряхнул пепел.
— Мои проблемы, говоришь? Нет, милая. Они — как раз из-за тебя, точнее из-за хитрой задницы твоего отца. Так что за свои страдания поблагодари его.
— Не смей так говорить о моем папе! — крикнула Ильзе.
— Тогда ты перестань ныть и вести себя, как избалованная сука! — в ответ крикнул я и дернул одеяло на себя. — Лучше принеси еще вина.
Последовала пауза. Берлинка открыла рот, губы ее задрожали, лицо пошло красными пятнами.
— Нет, меня предупреждали, что баварцы — грубияны и свиньи, но что настолько! И это после всего, что я пережила!..