Алеся застыла на мгновение, но довольно обыденно спросила:
— Дружок твой? Тот шантажист из концлагеря?
— Да, — ответил я. — Но ты не бойся. Фотографию я уничтожил. В остальном, если будут расспрашивать, отвечай, как есть. Или молчи. Меньше будет вопросов… К слову, и на Фрица особо не злись. В какой-то степени ты ему обязана. Ведь это он тогда задушил Хессе. Он не сам умер после нашего ухода. Фриц помог ему. Сама видела, это была не жизнь.
— Да, с такими друзьями и враги не нужны, — помолчав, сказала Алеся. — Как же легко вы решаете, кому жить, а кому умереть...
— Все мы умрем, — ответил я, затушив окурок. — Сдохнем рано или поздно. В тюрьме, на свободе, в славе, бесчестии. По чужой воле или своей, но умрут все. Все.
Алеся посмотрела на меня со смесью страха и отвращения. Она скрестила на груди руки и с укором сказала:
— Фриц был твоим другом, он крал для тебя морфин. Неужели ты не мог договориться с ним по-другому? Ведь он же… немец?
— С шантажистами нельзя по-другому. А морфин он крал не из-за нашей дружбы. Фриц — игрок. Он в один вечер за игральным столом спускал свое месячное жалованье. Так что он не лучший представитель арийской расы. Был.
— Но у него же семья. Ты знал его жену, ходил в его дом, играл с его детьми.
— Если бы не он, у нас тоже был бы ребенок.
Алеся резко повернулась ко мне:
— Не втягивай меня в это! Не лги и не строй из себя мученика! Ты сделал это ради себя. Фриц стал опасен прежде всего тебе! Твоей свадьбе, твоей карьере!.. Так что не смей прикрывать свои мерзкие поступки мной и ребенком!..
Она говорила отрывисто, будто задерживая дыхание, а потом резко и шумно выдыхала, пар клубами срывался с ее губ. Алеся сделал несколько нервных шагов, затем, как бы успокоившись, остановилась, повернулась ко мне спиной и сказала:
— Знаешь, Харди, мне трудно представить себя на твоем месте. Но бежать поджав хвост, в Берлин, под защиту невесты и ее всесильного папочки? Всю жизнь вздрагивать от каждого шороха?.. Я не думала, что ты такой трус... Ты говорил мне, что твои прежние преступления — это приказ. Но здесь тебе никто не давал приказа. Ты сделал это сам. Так отвечай за свои поступки! В конце концов, и в тюрьме люди. Выйдешь, и начнёшь жизнь с начала. Зато совесть грызть не будет. Да, и те деньги… Мне они не нужны. Оставь их себе. Найми адвоката. Насколько я поняла, хороший адвокат у вас в Германии может превратить убийцу в жертву, и наоборот.
— Ты не понимаешь. Мне не поможет ни один адвокат, — прошептал я, чувствуя, как предательски срывается голос. — Я не доживу до тюрьмы. Я знаю, как это делается: ночной звонок-вызов. Для всех родных: уехал в длительную командировку на оккупированные территории. А потом некролог в гестаповской листовке... Я только что выбрался из такого дерьма. Второго шанса мне не дадут!.. Но даже если случится чудо, и я предстану перед судом, меня повесят. Дядя Фрица, черт бы его побрал, — комендант Дахау, важный овощ. Он не оставит убийцу любимого племянника в живых. У меня нет шанса даже написать прошение о переводе на фронт...
— О чем же ты думал раньше? — спросила Алеся. — Что избранный? Что все сойдет с рук?
Я стряхнул со скамейки иней и сел, закрыв лицо руками. Меня бил озноб, не то от холода, не то от напряжения. В голове стоял какой-то гул, и далекие звуки вечернего города доносились как будто через вату.
— Как ты его убил? — спросила вдруг она. Голос ее стал ровным и низким.
— Застрелил, — ответил я.
— Когда? Когда написал мне, что решил проблему?
— Нет. Накануне. Вечером, после того, как узнал, что ты в больнице.
— И он пришел? Ничего не заподозрил? Никого не предупредил о встрече? Жену, например.
— Он же не идиот. Кто говорит о таких вещах, тем более жене. Я сказал, что хочу заплатить и позвал на наше место. С востока от Английского парка есть овраг, мы там часто встречались. С тобой мы там тоже гуляли как-то…
— Где я подвернула ногу? Со стороны восточных ворот?
— Да. Он показал фотографию, я выпустил всю обойму револьвера и сбросил его в овраг. Я был уверен, что до весны его не найдут, — рассказывал я, уставившись в одну точку. — Надо было все-таки закидать его ветками... Не захотел возиться. Снег шел. Подумал, так завалит... Да и темно уже было... Около девяти... Чертова оттепель...
Алеся молчала. Она не куталась в палантин, снег не хрустел под ее ногами. Она стояла неподвижно и подняла голову, лишь когда башенные часы пробили десять.
— Уже поздно. Мне нужно идти, — сказала она.
— Иди. Прощай и… помолись за меня...