Но я понял, что время, о котором спрашивал инспектор, скорее всего было результатом не экспертизы, а оперативных данных — когда Фрица видели в последний раз, где и при каких обстоятельствах. Ведь по его трупу, который пролежал в холоде под снегом больше недели, вряд ли можно было определить точное время смерти. Насколько я знал, при низкой температуре все посмертные изменения, вроде окоченения, трупных пятен, гниения, резко замедляются. То есть тело может долгое время находиться в состоянии, соответствующем ранним посмертным часам. Кроме того, зимой нет падальных мух или жуков, а значит и энтомологическая экспертиза, которую используют в таких случаях, тоже отпадала.
Словом, полиция могла установить дату смерти лишь в виде интервала, причем довольно широкого — порядка нескольких дней или даже недели. А значит, если Алеся призналась, что застрелила Фрица после того, как сбежала из больницы, это не вызовет никаких подозрений. В конце концов, то, что его никто не видел в ту ночь, еще не значит, что он был мертв. Он мог провести ее за игральным столом или в на квартире проститутки.
Ведь главное, у Алеси был мотив — шантаж — и информация об убийстве, которая перевесила бы все нюансы. А то, что она не знала, могли списать на шоковое состояние и плохое самочувствие. Ведь она сбежала из больницы.
Ее лицо, ее голос, ее взгляд преследовали меня, как мучительный фантом. «Черт, Шефферлинг, — говорил я себе, — ты же мужчина, это ты должен был защищать ее… Она поняла, у тебя кишка тонка принять наказание. Она увидела, кто ты являешься на самом деле…»
Эти мысли не давали покоя. Стыд и боль, которые превратили мою жизнь в ад, я заглушал морфином. Но и его действия хватало ненадолго…
В церкви было темно. Сквозь запах ладана и воска улавливался запах пыли. Через круглый витраж пробивалось заходящее солнце, но меня его лучи не касались — я сидел сбоку на самой последней скамье. Месса закончилась, орган смолк, прихожане разошлись, а я так и не вышел из своего «убежища» в темном углу, смотрел перед собой, держа в руках шляпу.
Я не молился. Не мог сосредоточиться. Когда поднимал голову на фрески, мой взгляд не цеплялся за сюжеты, словно на стенах и потолке были цветные пятна.
— Вы что-то хотели? Я ухожу, — сказал священник, подходя ко мне. — Уже поздно.
Эхо повторило его слова: поздно…
— Мне нужна исповедь, — ответил я. Священник немного помедлил, оглядев меня, кивнул и жестом пригласил войти в исповедальню.
— Я согрешил. Но вину взял на себя другой человек и будет осужден, — проговорил я.
— Как именно вы согрешили? Что вы сделали?
Я промолчал. По ту сторону решетки услышал тяжелый вздох, заметил движение рук — священник перекрестился.
— Тот, кто взял вашу вину, он... близок вам?
— Да.
— И вы пришли, потому что не можете принять эту свободу?
— Не могу. Я не знаю, что мне делать. Мне помогает только морфин.
— Послушайте, грех, любой грех, — это шаг в сторону от Господа. Он может быть маленьким или большим, но это шаг. Он никогда не окончателен. И путь к спасению, который Господь посылает нам часто принимает формы, которые мы не ожидаем, не понимаем, — мягко ответил священник.
— О каком спасении может идти речь, если она пожертвовала собой ради меня? Почему Бог допустил это?
— Мы не видим всей картины. Ее видит только Он… Вы можете что-то изменить? Пойти в полицию, признаться?
— Нет.
— Тогда, если жертва уже принесена, не отвергайте ее. Примите и ответьте на нее. Ответьте своей жизнью. Вы говорите, что не можете пойти в полицию… Но вы можете кому-то помочь. Хотя бы себе — откажитесь сегодня от морфина. От алкоголя. Пусть каждый ваш день будет посвящен добру. Помогайте, жертвуйте, защищайте. Это не отменит вашу вину... Но жертва той женщины получит смысл.
Я избегал даже взглянуть на закрытую решетку, блуждая взглядом по пространству душной и тесной исповедальной комнаты. Трещина в дереве, отслоившаяся краска, паучок, медленно ползущий по старой балке… Маленькое, незаметное существо, занятое своим маленьким, незаметным делом в огромном сооружении, смысл которого для него был недоступен...
Черт! Я слушал тихий мягкий голос священника, и внутри меня назревала буря. Я был готов услышать осуждение, обвинение, но не абстрактные предложения.
— Это невозможно, — ответил я, понимая, что теряю время.