— Олега поймали в ноябре, раненого, без сознания... Пытали четверо суток. Хотели, чтобы он сказал, где скрываются остальные из отряда. Назначали день казни, в последний момент отменяли и снова издевались… Он издевался, комендант обер-лейтенант Хельмут Хессе.
Она выплюнула это имя.
— И как, удачно? — я щелкнул комара, притаившегося под посудной полкой — на светлой стене остался темный след.
Алеся посмотрела волчицей, улыбнулась и отрицательно покачала головой. Вспомнились слова Хессе о "ковырянии в кишках". Стоило усилий, чтобы не стереть эту дерзкую ухмылку вручную.
Я продолжил:
— Хельмут был частым гостем в нашем доме. Ты сама приглашала его. Что мешало поквитаться раньше?
— Откуда вы знаете?
— Твой интерес к востоку вызвал у Хельмута опасения.
— Мой интерес... Да он врал в каждом слове! — вспылила Алеся. Грозы в выпаде было побольше, чем когда за завтраком назвала меня лжецом и оккупантом. — Храбрый портняжка, убивший семерых одним ударом!.. Подлец, мучитель и трус. Прятался за спинами автоматчиков. Без верзил носа не высовывал из своей "комендантской резиденции". Трус!.. — она взяла паузу. Отдышавшись, продолжила: — Когда Олега... повесили, выставили караульного. Чтобы не сняли. На утро этот караульный сам висел. Как же бравый германец-ариец бе-егал!.. Визжал, как поросенок! Там еще ваше начальство какое-то штабное прибыло... — Алеся почти рассмеялась. Опять вздохнула. Закрыла лицо руками, умывшись пустотой.
Говорить ей становилось сложнее, голос срывался, дрожал. Но не позволила слез. Держала голые плечи расправленными, подбородок высоко.
— Почему не раньше?.. Я хотела. Купила стрихнин. Он коричневого цвета, как шоколадная крошка. Однажды видела, как долго и мучительно от него умирают. Я успела бы освежить память этому... чтобы он знал, за что подыхает. Но он не притронулся к пирожным. Спросил, есть ли кто дома, стал приставать... Мерзость... Но на этот раз я учла ошибку — не оставаться наедине, пока он не будет... безопасен.
Я в который раз оглядел унтерменшен. Что ж, расчет оказался верен. Дразнить, держать на поводке и подпаивать... Очень по-женски. Хессе непременно бы клюнул на заманчивую полуголость, яркие пухлые губки и хорошую задницу. Оставалось прикинуться легкой добычей. Нетрезвая красотка. Кто откажется?
Только как она думала справиться с двухметровым лосем, по самую глотку накаченным шампанским с коньяком? Пьяные медлительнее, неповоротливей, но сильнее и, как правило, агрессивнее. Да и что потом? Десяток человек видели, с кем и когда Хессе уехал. Убийцу вычислили бы в два счета.
Впрочем, это было уже неважно.
Я встал к окну и достал сигареты. Оставалось решить, что дальше...
За попытку убить офицера вермахта — боевую единицу, в то время, когда Германия нуждается в солдатах, — следовало бы прострелить череп.
Но я испытывал какое-то странное удовлетворение, будто нечто неправильное наконец-то встало на место, вроде вправленного сустава. Никакой романтической подоплеки в отношении Алеси к Хессе не было и не могло быть. Платье, жесты, улыбки, нежные взгляды, — это была постановка, фальшь, игра. "Медовая ловушка", не больше. Мне нравилась эта мысль. Она успокаивала, ласкала, вызывала улыбку...
—...Чему вы ухмыляетесь? Придумали, как кровожаднее представить все вашему отцу? — спросила Алеся.
Часы в холле пробили час. В саду закричала какая-то птица. Я затянулся в полные легкие, выдохнул. Дым распадался на белесые волокна и таял. Как и мысли. День измотал, усталость давила.
— И расписаться в собственной глупости?.. — ответил я. — Кто позволил тебе пойти на вечеринку, даже когда узнал, что соврала? Кто отпустил с Хессе, хоть нутром чувствовал, темнишь. С ним из-за тебя сцепился тоже... Да, отец оценит.
— Вы подрались?.. Из-за меня?
— Что тебя удивляет? Или по-твоему, я тоже трус и хвастун? Говорю, что есть. К сожалению... Только не обольщайся. Отец обещал уступить мерседес в треть цены, если за три дня с тобой ничего не случится.
Алеся долго молчала, потом подошла ближе и тоже прислонилась к подоконнику. Неподвижно смотрела перед собой.
— Папа учил отдавать должное людям, несмотря ни на что. Вы не трус. Я убедилась в этом в прошлый раз, на кладбище... — тихо сказала она, затем повернулась, заглянула мне в глаза и прошептала, как страшный секрет: — А вот я... я испугалась сегодня. Испугалась, что что-то опять помешает, он начнет приставать... Эта месть, она меня измучила… Я жила тем, что станет легче. А теперь? Теперь он снова уедет в Россию, и все, кого он погубит, будут на моей совести... На моей, понимаете?..