— Вот стерва... — пробормотал я. — А как ревела, просила разобраться и пощадить заблудшую овцу. Ведь кроме нее у мальчика никого нет!
— Зато у «овцы» есть семейное дело, дом и денежные средства с наследства, — подхватил Шторх. — Не гарантирую, что в яблочко, но проверьте. На моей памяти такие совпадения всегда были не случайны.
— Благодарю, Генрих. Слухи не врут, вы... вы мастер своего дела.
Шторх довольно улыбнулся, отчего лицо его еще больше стало похоже на доброго сытого бульдога.
— Не за что. Что же вы так невнимательно? С "кантами" и "гегелями" разобрались, а пустяк — проглядели? Признавайтесь, чем у вас голова забита?.. Или кем?
— Почему сразу кем?.. Никем она не забита. Что за глупость?
— Ну, не нервничайте. Скажите лучше, что думаете делать дальше с этой весёлой компанией? — спросил он, наблюдая как я собираю бумаги обратно в папку. — Доставить Хофманн к нам и выбить признание. Угадал?
Меня задела усмешка. Шторх еще некоторое время щурился, проглядывал будто рентгеном.
— Знаете, за что в полиции не любят военных? За узколобость. Не подумайте, я с большим уважением отношусь к вам и к вашему военному опыту. Но, согласитесь, развязать язык много ума не надо. Это не тот случай, когда из красного комиссара признание выбил, и в яму.
— О чем вы?
— Кхе-кхе... Вы ищете виновного, Леонхард. Это правильно, благородно. Спора нет. Но у некоторых уравнений есть несколько решений... Скажите, кто эта старая дева?
— Кёльнерша в отеле.
— Во-о-от! Ке-е-ельнерша!.. — таинственным эхом повторил Шторх. — Мимо нее столько людей проносится, столько лиц, столько случайной информации. Порой интересной информации. Проносится и будет проноситься.
— Ради денег карга оклеветала племянника. А вы предлагаете отпустить ее в обмен на сотрудничество? Это… неправильно. Ланг невиновен, и он — рейхсдойче...
Я недоумевал. Шторх, кряхтя, поднялся, подошел к окну.
— Невиновных не бывает, запомните, — разглядывал он пышно цветущую герань. — Потом, кто не ошибается? Не подполье же она организовала! Будьте милосердны. Посмотрите на нее с другой стороны. Захотела поиметь лишний грош, значит алчная. Не побрезговала доносом на племянника, значит беспринципная. Да и судя по составленным листовкам, не профессор. Вы хотели совет? Напугайте ее как следует, сдавите глотку, а потом медленно отпускайте... Будете доить, как корову. Только что против скажет, опять сдавите глотку, напомните о проказах и своем великодушии...
Шторх зевнул в ладонь.
— Тот же студент, — продолжил он вкрадчиво. — Вхож в студенческие сообщества, университетскую жизнь. Доброе дело тоже дело. А любое дело должно быть оплачено. Пусть в благодарность, что вы ему поверили, к примеру, список составит, за кем какой грешок. Слухи, сплетни, неосторожные слова… В университетах во все времена хватало горячих голов. Два жирных сочных зайца с одного дела. Мозер оценит такой подход, а вы закроете дело. Выгодно закроете.
— А если студент не захочет быть стукачом?
— Тогда в концлагере будет песок от одного забора к другому на тачке возить.
Я молчал. Соглашаясь на службу в тайной полиции, я не питал иллюзий, что найду себя. Я уважал отца и полицейских, кто служил долго, выдержал чистки тридцатых, знал свое дело и дослужился до криминаль-секретаря, вроде Шторха. Уважал, но недолюбливал. Прежде всего за аполитичность. Кто арестовывал первых штурмовиков и называл фюрера "цыганским капралом"? Кто равнял коммунистов и национал-социалистов под одно определение "уличная шпана"?
Теперь добавилась еще пара пунктов.
— Леонхард, позвольте по-отцовски? — Шторх положил мне на плечи тяжелые руки. — Я читал ваш отчет по модному показу в ателье на Пауль-лагард-штрассе. Неплохо. Но у меня сложилось впечатление, что вы не до конца уяснили специфику нашей работы. Кельнерши, музыканты, певички, секретари, парикмахеры, модистки, манекенщицы, чистильщики обуви, проститутки... Это наши глаза и уши. Поймите, есть энтузиасты, что строчат доносы днем и ночью. Кто-то любит деньги, кто-то неосторожно наступил в грязь, кто-то захлебывается в ней из-за слабостей и страстей... — его голос был мягким и убаюкивал. — Так используйте это!.. Поймали мелкую рыбешку? Отпустите. Но с тем, чтобы она привела вам покрупнее. Во имя чего? Во имя порядка. Во имя чистоты. Не зря нас горничными называют.
— Беспринципными, — добавил я. — Беспринципными горничными.
Шторх рассмеялся.
За четыре месяца я впервые задумался, что инструктор в Бад-Тёльце был неплохим вариантом. По крайней мере, там должность не предполагала иезуитских сделок.